Письмо П.Б. Аксельроду

19 ноЯбрЯ 1917 г.
Дорогой Павел Борисович!

Наконец-то, кажется, я получил возможность написать Вам письмо и
отправить с оказией. Ибо с момента ленинского переворота граница еще более
герметически заперта, чем когда-либо прежде, и нет, по-видимому, никакой
возможности общения. Между тем, никогда так сильно, как теперь, не ощущается
Ваше отсутствие и затруднительность сношения с Вами — теперь, когда и
революция, и наша социал-демократия переживают момент самого острого и
опасного кризиса. Самое страшное, чего можно было ожидать, совершилось, —
захват власти Лениным и Троцким в такой момент, когда и менее их безумные
люди, став у власти, могли бы наделать непоправимые ошибки. И еще, может
быть, более ужасное, — это то, что настал момент, когда нашему брату,
марксисту, совесть не позволяет сделать то, что, казалось бы, для него
обязательно: быть с пролетариатом даже когда он ошибается. После мучительных
колебаний и сомнений я решил, что в создавшейся ситуации на время «умыть
руки» и отойти в сторону более правильный исход, чем остаться в роли
оппозиции в том лагере, где Ленин и Троцкий вершат судьбы революции.


Переворот был подготовлен, как теперь очевидно, всей предыдущей
эволюцией. В сентябре корниловский заговор25 вскрыл, во-первых, страшное
ожесточение всего имущего мира против революции, во-вторых, внутреннее
разложение коалиционного правительства, где Савинковы26 являлись
соучастниками Корнилова; в-третьих, достаточно яркий еще революционный
энтузиазм в массах, рабочих и солдатских, их готовность снова собраться
вокруг Советов и их вождей, когда дело идет об охранении революции. В то же
время самый факт корниловщины и ее широких разветвлений и начавшаяся на
фронте «солдатская революция», свергавшая контрреволюционных генералов и
офицеров, так очевидно окончательно дезорганизовал армию, что вопрос о
немедленном мире, хотя бы не «почетном», становился ребром. На
«Демократич[еском] совещании»27 все это как будто понимала и часть наших и
эсеровских оборонцев. В меньшев[истской] фракции28 большинство оказалось за
отказ от коалиции и образование общемокр[атического] правительства. За это
[были] как Богданов29, Исув30, Хинчук31, Череванин32 и мн[огие] другие
оборонцы.
Федор Ильич [Дан] сначала тоже был за это и лишь потом, явно уступая
давлению Церетели, Либерал33 и Скобелева, опять склонился к повторению опыта
с коалицией. Но что всего характернее, все прибывшие с места кавказцы с
Жордания34 и Рамишвили35 во главе, требовали разрыва коалиции и резко
критиковали всю политику Церетели. Положение было таково, что я выступал на
Совещании официальным оратором и от делегации Советов, и от большинства
меньшевистской фракции. У эсеров36 за разрыв коалиции было значительной
меньшинство. И все-таки коалицию восстановили с тем же Терещенко37 во главе
и, в виде компенсации, с совещательным «Предпарламентом»38. Мое глубокое
убеждение, что прояви наши влиятельные лидеры малейшую настойчивость, и
правые эсеры, и энесы, и даже сам Керенский39 пошел бы на опыт с чисто
демократическим министерством с простой программой немедленного начатия
мир[ных] переговоров, немедлен[ного] созыва УС40 и исполнения обещания о
передаче земли земельным комитетам. Это и стало нашей программой в
«Предпарламенте», где довольно скоро часть оборонцев с Фед[ором] Ильичем
(Цeретели и Чхеидзе уехали на Кавказ)41 пошли болeе, или менее с нами.
Разложение армии, приближение экономич[eского] банкротства сделали, наконец,
свое дело — начали убеждать самых упорных. В комиссии по обороне воен[нный]
министр Верховский42 заявил, что положение таково, что надо заключать
немедленно хотя бы сепаратный и позорный мир. Морской мин[истр]
Вердеревский43 его поддержал, «экономические» министры (Коновалов44,
Гвоздев45, Прокопович46 и пут[ей] сооб[щения] Ливеровский47 cклонялись к
тому же. На этот раз еще Терещенко удалось cвергнуть Верховского, благодаря
новой слабости Дана. Скобелева, Гоца48, Авксентьева49 и пр[очих], но уже
брешь была пробита. Даже Кускова50, часть трудовиков51 и правых эсеров
(конечно, Потресов52 и Ортодокс53 оставались верными программе «jusqu’au
bout»54) решили сделать энергичный шаг. 24 окт[ября] была принята
Предпарламентом (всей, левой стороной, кроме части трудовиков и плехановцев
при воздержании нескольких оборонцев) резолюция о начатии немедленных
переговоров об общем мире. Делая это, думали предотвратить острый конфликт с
съездом Советов, который должен был открыться 25[-го] и обсуждагь о переходе
«всей власти Советам». Но уже было поздно. В ночь на 25[-е] ленинский
«Военно-революц[ионный] комитет»55 занял ряд «стратегических» позиций своими
матросами и солдатами, и утром Петроград узнал о совершившемся захвате
власти. С технической стороны предприятие было проведено артистически, а
«боеспособность» прав[ительст]ва Керенского, который еще накануне заявил в
парламенте, что «все меры приняты», что «всякая попытка будет тотчас же
раздавлена» и т. д., оказалась равной нулю.
Все это произошло потому, что после Дсмократич[еского] совещания,
возродившего коалицию с ее программой неопределенных обещаний, начался
процесс катастрофического ухода масс к Ленину. Один за другим, Советы стали
переходить к большевикам56 без всяких перевыборов: серяки солдаты и рабочие
перебегали к большевикам. В Питере за пару недель все фракции, кроме
большевиков, [превратились] в жалкое меньшинство, Чхеизде и весь старый
президиум Совета были свергнуты. То же в Москве с Хинчуком, то же почти во
всех крупных городах. Одновременно та же эпидемия охватила армию: не имея
возможности свергать старые комитеты, объединявшие всю армейскую
интеллигенцию, и еще не решаясь установить прямое царство солдатской
охлократии57, полки, дивизии и корпуса стали, помимо комитетов, посылать в
Питер делегации, все более многочисленные и шумные, с требованием
немедленного мира; чем далее, тем все чаще, рядом стояло требование передачи
власти Советам.
До прямого восстания все-таки, вероятно, еще долго не дошло бы, ибо
городские рабочие массы проявляли несомненную пассивность, не идя далее
резолюций: очевидно, опыт 3-5 июля58 оставил-таки осадок; армия же еще
терпела, пока был хлеб и не было холодно. Может быть, иди социалистич[ескоe]
большинство более быстрым темпом к образованию «правительства немедленного
мира» (которое могло быть только некоалиционным), и Ленин потерял бы надежду
на успешное восстание. У самих большевиков шла упорная борьба против Ленина
и Троцкого: Зиновьев59, Каменев60, Рязанов61 старались оттянуть развязку.
Ленин, очевидно, понял, что надо спешить и разрубил узел «мечом».
Форма этого захвата и факт его совершения накануне открытия съезда, где
у большевиков было небольшое большинство, были так отвратительны, что нельзя
было пенять на решение наших и эсеровских оборонцев немедленно уйти со
съезда62 и покинуть навсегда Смольный63. Мы, тем не менее, боролись с этим
настроением, требуя, чтобы не уходить, не дав Ленину боя. Мы предложили
поставить в самом начале ультиматум о прекращении военных действий (шла
осада Зимнего дворца64, где заперлись министры) и вступлении в переговоры о
мирной ликвидации кризиса путем соглашения об образовании демокр[атического]
пр[авительст]ва с приемлемой для всех программой. Наши увещевания не
подействовали: частью негодование, частью иллюзия, что Ленин, победив, не
продержится 3-х дней даже в Питере, побудили и м[еньшевик]ов и эсеров с
энесами уйти в самом начале. Мы остались (около 40 челов[ек]) и,
поддержанные левыми эсерами и группой «Нов[ой] жизни»65 предъявили
ультиматум. Съезд прошел мимо, и мы ушли через пару часов после оборонцев.
«Н[овая] жизнь» оставалась еще несколько дней и тоже ушла в виде протеста
против политич[еского] террора.
Ближайшие дни рассеяли все иллюзии относительно безнадежной слабости
переворота. Все петерб[ургские] и ближние войска активно поддержали
больш[евиков]. За Керенским никого не оказалось. Даже большая часть юнкеров
и все казаки отказались сражаться. В ряде городов гарнизоны немедленно
признали «советское правительство» и защищали его с оружием в руках. На
фронте были колебания, но руководящие верхи сейчас же признали, что
солдат[ские] массы не пойдут против правительства, которое станет исполнять
программу мира. Что касается рабочих масс, то они бесспорно сначала были
пассивны и их сочувствие перевороту явно парализовалось заботой о будущем,
опасением безработицы и погромов, недоверием к силе ленинцев. Но затем,
когда пришло известие, что Керенский ведет на Питер казаков66, воодушевление
охватило массы, и «красногвардейцы» сражались у Гатчины почти так же
молодецки, как кронштад[тские] матросы.
Наши оборонцы сначала построили себе удобную теорию, что это чисто
«преторианский» переворот67, не опирающийся на пролетариат, что он лопнет,
как мыльный пузырь, через несколько дней, благодаря тому, что не справится с
экономич[еским] кризисом, не овладеет государств[енным] аппаратом и
захлебнется в крови разнузданных им погромов. Я тогда уже предостерегал не
быть слишком «оптимистичным»: коалиция настолько прогнила внутренне,
настолько оттолкнула массы от прежних вождей, что самое парадоксальное
правительство из авантюристов и утопистов могло «в кредит» держаться до тех
пор, пока массы убедятся в его неспособности разрешить проблемы внеш[ней] и
внутр[еннeй] политики. Поэтому, мы с самого начала сказали: или ленинская
авантюра, пройдя все логические фазы через террор, разнуздание погромов и
крайнее ожесточение всей мелкобурж[уазной] демократии, приведет к гигантским
июньским дням русского пролетариата, к русскому 9[-му] термидора68; или же
трудности, ставшие перед самими захватчиками, заставят их понять, что не
пролетариат плюс солдатчина, а лишь пролетариат плюс демокр[атическая]
мелкая буржуазия и интеллигенция смогут кое-как справиться с наследием войны
и революции и тогда с ними можно будет разговаривать о сдаче захваченной
власти в руки «социалистической коалиции», куда войдут и они, для
осуществления не социально-анархической программы, а программы начатия
мирн[ых] переговоров с перспективой немедлен[енного] созыва Учр[едительного]
Собр[ания ].
Оборонцы сначала все восстали против самой мысли о «переговорах с
узурпаторами» и в первое время готовы были делать из этого все логические
выводы: не только поддержать стачку чиновников69 во всех ведомствах против
«Советской власти» (стачка, в которой идейные социалист[ическиe] элементы,
возмущенные большев[истскими] методами, увы! идут рядом с теми полчищами
старых чиновников, которых коалиция оставила в неприкосновенности от старого
режима и которые руководятся своей ненавистью не к ленинцам, а ко всей
демократии); не только благосклонно смотреть на авантюристические попытки
свергнуть ленинцев вооруженной же силой, путем такого же coup de fourdre70,
каким был ленинский переворот; но и вести всю борьбу под знаменем
ненавистного рабочему классу «законного» Временного правительства, за
которое не поднялся ни один город и ни один полк на фронте. В этом
направлении они успели много повредить. В Питере, вопреки предостереженьям
Федора Ильича [Дана], кто-то «разрешил» нескольким офицерам поднять юнкеров
на попытку захватить большевиков врасплох. Дело кончилось расстрелом этих
несчастных и массовыми самосудами над ними со стороны матросов и солдат. В
результате восставшие массы получили первую «спайку крови», а городская Дума
и оборонцы, ставшие во главе борьбы против новой власти, стали массам
ненавистны, как первые виновники кровопролития (при захвате Зимн[его] дворца
жертвы были ничтожны с обеих сторон). В Москве было еще хуже: эсеры (военные
и думские) попытались не допустить захвата власти и вызвали шестидневную
уличную битву с ужасными (не менее 2000) результатами. И здесь солдатская
масса победила. Войтинский затесался в авантюру Керенского, который
вздумал чуть ли не с 1000 казаков идти отвоевывать Петербург. Все это только
усиливало ленинцев.
Более серьезные попытки оборонцев образовать новое правительство (без
к[а]д[етов], но и без большевиков), опираясь на войска фронта, к счастью,
кончились безобидно, благодаря благоразумию самих армейских комитетов,
понявших, в конце концов, что если их не предаст солдатская масса, то
вышибать клин клином — один солдатский режим другим — значит самим
становиться на путь преторьянских «мексиканских» переворотов72. Поняли это,
в конце концов, и все наименее фанатичные из оборонцев и, под давлением
Ф[едора] Ильича, постепенно отказались и от попытки сформирования нового
правительства, и от попытки вооруженного восстания против ленинцев. Это было
тем легче, что как только Троцкий объявил «мир», всем стало ясно, что
солдаты, даже порицающие большевиков, против них не пойдут.
Между тем, движение «бойкота» против Ленина со стороны служащих всех
учреждений, дум и т.д. приняло столь широкие размеры, что постановило новую
власть сразу в трагикомическое положение. Ее «декреты» в девяти десятых
России или в девяносто девяти сотых остаются на бумаге, и даже в Питере им
не удастся подчинить себе хоть одно ведомство. Первым результатом этого
бойкота явился террор. Закрыли все буржуаз[ные] газеты и многие
социалистич[еские], на заводах били и изгоняли меньшевиков и эсеров,
кой-кого арестовали, «Правда»75 и другие большевист[ские] газеты и сами
«министры» открыто призывают к самосудам и погромам. Чтоб укрепить себя,
ленинцы, с одной стороны, понеслись «на курьерских» к заключению мира и
сделали это так грубо и неловко, что даже среди их сторонников стали
понимать, что так можно прийти лишь не только к сепаратному, но и
подло-сепаратному миру; с другой стороны, они стали приступать к социальной
демагогии: декретировали «рабочий контроль», вовсе устраняющий
предпринимателя от распоряжения заводом, объявили, в угоду левым эсерам,
«уравнительное землепользование», провозгласили мораториум для квартир и
векселей, обещают «уравнительное пользование» квартирами, перевели офицеров
на солдатский паек, обещают немедленную «национализацию банков»и делают все
это так безграмотно, безответственно и бестолково, что даже Люпер74 и
Дрюмон75 вряд ли превзошли бы их. Все это, конечно, только распаляет
ненависть в обывательских массах ко всем социалис[там] и к рабочим.
Мы старались убедить наших меньшевик[ов] в том, что первым заветом,
которому мы должны следовать в таком положении является: ни в коем случае не
участвовать в разгроме пролетариата, хотя бы он и шел по ложному пути. В
этом смысле, кажется, мы достигли успеха, т. е. добились того, что
большинство оборонцев, и наших и эсеровских, настроено сравнительно
примирительно. Даже Церетели твердо, кажется, стоит на этой позиции. Менее
тверд он в вопросе о необходимости признать единственным исходом из
положения — соглашение с большев[иками] об образовании
общедeмокр[атической] власти (от эсеров до большевиков включительно). Вместе
с Скобелевым, Либером и др[угими], он, отказавшись от коалиции, все еще
мечтает о возможности власти из одних меньш[евиков], эсеров инесов, хотя
факты (цифры голосования в УС) ясно говорят, что без поддержки
большевистских масс такая дем[ократическая] власть будет еще более висеть в
воздухе, чем ленинская, а просто отвлечь эти массы от Ленина, как они
мечтают, нельзя в 2-3 недели. В нашем ЦК, во вс[яком] случ[ае], составилось
большинство за этот исход (соглашения с большев[иками]): Ф. Ильич [Дан],
Горев77,Череванин, Эрлих78 идут в этом пункте с нами. Это было вызвало выход
из ЦК 11 членов (Гвоздец , Голиков79, Зарецкая80, Скобелев. Либер,
Батуринский81, Роман82, Юрий83 и др.); за ним ушел от работы ряд видных
оборонцев. Но Церетели убедил их вернуться обратно после того, как
начавшиеся переговоры с больш[евиками] оборвались и практически вопрос (на
время) сошел с очереди.
Эти переговоры начались по инициативе железнод[орожного] и
почт[oво]-тел[eграфного] союзов84, под давлением армейск[их] делегаций при
нашем участии как посредников вместе с левыми эсерами85 и «Нов[ой]
ж[изнью]». Начались еще в первые дни, когда б[ольшеви]ки увидали всю
трудность овладения гос[ударственным] аппаратом при бойкоте демократии,
среди них начались колебания. Левые эсеры, оставшиеся после нашего ухода в
Цен[тральном] ИК, тоже грозили уйти, а рабочие и частью солдаты стали
выносить резолюции о недопустимости гражд[анской] войны и желательности
соглашения. Ленину пришлось разрешить ЦИК и ЦК своей партии повести
переговоры. Они начались в момент, когда правые эсеры, Крестьянский совет86
и энесы еще полны были иллюзий о легкости победы над большевиками и
настроены непримиримо; только наш ЦК после первых ложных шагов твердо стал
на почву соглашения. В предвар[ительных] переговорах была уже нащупана почва
для соглашения: «деловое» министерство, куда из большевиков войдут наименее
одиозные для правого крыла демократии (называли Луначар[ского]87,
Покровского88, Алексея Рыкова89), из м[еньшеви]ков и
с[оциалистов]-р[еволюционеров] войдут деловые работники, а во главе станет
Чернов90. До УС пр[авительст]во будет ответственно не перед ЦИК, а перед
специальн[ым] органом из представителей обоих Исп[олнительных] к[омите]тов
(старого и нового), Крест[ьянских] сов[етов], городских Дум Питера и Москвы,
профсоюзов и т. д. Переговоры уже шли как будто совсем мирно. Но в это время
ленинцы, одно время теснимые отрядом Керенского, стали побеждать, внесли
деморализацию в ряды его казаков, и Ленина позиция усилилась. Когда мы
поставили вопрос о том, что, как залог морального успеха переговоров, надо
прекратить царство террора, открыть все газеты, освободить из крепости
буржуазных министров и установить перемирие на внутреннем фронте (на что
Керенский прислал согласие), большевики ответили сначала оттяжкой, а потом
отказом, и переговоры были сорваны, причем все посредники признали, что вина
падает на б[ольшеви]ков. Это вызвало раскол у большевиков и в этом, пожалуй,
первый хороший результат нашей политики. Зиновьев, Каменев, Рязанов,
Ногин91, Рыков, Милютин92, Лозовский93, Ларин (он, ведь, теперь большевик!)
и нек[оторые] др[угие] заявили, что политика Лен[ина]-Тр[оцкого] ведет к
разгрому пролетариата, сложили с себя звания министров (четверо) и другие
должности. Правда, Зиновьев, Луначарский, Теодорович94 скоро вернулись,
раскаявшись, но остальные продолжают находиться в оппозиции.
После этого для всех нас наступила полоса бездействия — ничего, кроме
агитации против террора большевиков и за необходимость соглашения, мы делать
не могли и, когда правые элементы демократии пытались воскресить старое
правительство или организовать на фронте новое, мы (тут и Церетели был с
нами) мешали этому. Впрочем, скоро, кажется, все убедились, что это
невозможно. Большевики же не теряли времени и засыпали Россию
демагогическими декретами. 12 ноября в Питере и ряде губерний начались
выборы в Учр[едительное] Собр[ание] (в других пришлось отложить). Мы ожидали
большого абсентизма масс: собрания не посещались, большинство газет не
выходило, было не мало насилий над агитаторами всех партий, кроме
большевиков и т. д. Оказалось другое: голосовало в Питере свыше 80 %
избирателей, а в рабочих кварталах до 90 %. Все почти солдаты и подавляющее
большинство рабочих и бедноты голосовало за большевиков (415 тысяч из 900
тысяч поданных вообще). Они завоевали 6 мест из 12. С августа (выборы в
городскую Думу) их число голосов возросло с 180 тысяч до 415. Почти такой же
успех кадет: 250 тысяч (вместо 120) и 4 места. Эсеры упали с 200 тысяч до
150 (2 места). Все остальные партии исчезли. Мы получили всего 10 тысяч (в
августе — 25) . Потрeсовцы, шедшие с отдельным списком, — 16 тысяч, энесы
— 18, а плехановцы — меньше 2 тысяч. В провинции, откуда общих итогов по
губерниям еще нет, та же картина в городах, только с еще большим успехом
кадет. Они часто идут на первом месте и имеют абсолют[ное] большинство
голосов, или же на втором месте после большевиков; на третьем почти всюду
эсеры, мы на четвертом или ниже. Мы, вообще, почти повсюду, не существуем,
как партия масс (Кавказ не в счет), и это независимо от того, идем ли мы дружно или (как в Питере и Харькове) по двум фракц[ионным] спискам. Везде мы в городах имеем 5-10 %, избирателей, т. e. элиту рабоч[его] класса и части интеллигенции, массы же идут за большевиками, кадетами и эсерами. В деревне,по имеющимся сведениям, верх возьмут эсеры, но во многих местах соберут
много голосов и большевики. Судя по этим данным в Учр[едительном] С[обрании]
будет очень сильное крыло большевиков с примыкающими к ним левыми эсерами,
такое же или более сильное крыло кадетов и социалистич[еский] центр с
эсерами во главе, от которого будет зависеть большинство (стало быть, опять
или блок с большевиками, или с кадетами и более правыми). Наших же будет
минималь[ное] количество.
Я думаю: 30 человек, а Ф.И. [Дан] считает, что не более 20. Пока, судя
по данным в городах, я почти наверное не попаду в УС (из 4 пунктов, где
выставлена моя кандидатура, в Питере я провалился, данные из Харькова и
Московской губернии неутешительны, остается один фронт, где есть шансы, но
где выборы лишь на днях. Ф. Ил. тоже имеет весьма неверные шансы в одной
губернии. Абрамович95 — тоже, кажется, провалился. У Мартынова96 кое-какие
надежды в двух губерниях, где выборы на днях, то же у Ерманского97. Пройдут
наверняка только кавказцы, которые у себя не выставили ни одного некавказца,
да у Вас еще есть шансы в городе Москве и в Киевской губернии. Фракция
составится из провинциалов и нескольких очень правых оборонцев (Дементьев98
и др.).
Ход выборов (в провинции местами они носили стамбуловский99 со стороны
большевиков характер) окрылил большевиков и сейчас же сказался на поведении
левых эсеров и железнодорожников. Левые эсеры раскололись с правыми на
совещании Крестьянских советов и, объявив свою часть чрезвычайным
крест[янским] съездом, пошли на соглашение с ленинским ЦИК, слив оба эти
учреждения и дополнив их представителями от железнодорожного и
почтово-телеграфного союзов, от профессиональных союзов и военных
организаций100. Согласно договору, могут войти в то же учреждение и партии,
ушедшие со съезда, с пропорциональным числом представителей. По расчету,
если б все вошли, то большевики имели бы половину голосов, другую половину
— все остальные. Оборонческие партии решили не входить. Мы также, несмотря
на требование со стороны наших рабочих, решили, что входить в данных
условиях значило прикрывать нами маскарад, ибо уже теперь реальная власть не
в руках ЦИК, а Ленина и Троцкого, которые свели свой собственный парламент к
роли Булыгинской Думы101. Последнее объясняется ультранизким культурным его
уровнем, который не повысится от примеси левых эсеров. Между тем,
присоединение сейчас всех партий облегчило бы темную игру, явно направленную
к разгону Учред[ительного] Собр[ания], к которому ленинцы готовятся почти
открыто, поскольку выясняется, что у них не может быть большинства и что
кадеты будут там очень сильны. Разгон Учр[едительного] Собр[ания] означает
страшный удар по революции: если оно будет иметь силы, чтобы сопротивляться,
это начнет гражданскую войну между пролетариатом и мелкобуржуазной
демократией, которая не может нe кончиться разгромом пролетариата и победой
кадет, в конце концов. Если, что возможно, оно будет бессильно
сопротивляться соuр d’etat102, худшая форма солдатской диктатуры воцарится,
компрометируя пролетариат. Я считал поэтому необходимым поставить вопрос
ребром: если новый парламент объявит, что с момента созыва У
ч[реди-тельного] Соб[рания] вся власть переходит ему, мы входим в этот
парламент — но только в этом случае. Ибо выгоднее, чтоб в случае прямого
нападения на Учр[едитсльноe] Собр[ание] большевики не могли говорить, что их
«Народный совет» объединяет все социалистические направления. И только левые
эсеры страшно повредили, пойдя на соглашение без всяких гарантий признания
Учр[едительного] С[обрания] и отказа от террора и увлекши за собой
железнодорожников и т. п.
Вот положение. Оно трагично. Поймите, что все-таки перед нами
победившее восстание пролетариата, то есть, почти весь пролетариат стоит за
Лениным и ждет от переворота социального освобождения и притом понимает, что
он вызвал на бой все антипролетарскне силы. При этих условиях не быть, хотя
бы в роли оппозиции, в рядах пролетариата — почти нестерпимо. Но
демагогические формы, в которые облечен режим, и преторианская подкладка
господства Ленина не дают смелости идти туда особенно в этот период, когда
власть новая еще не утвердилась и, борясь с пассивным сопротивлением
обществ[енного] организма, прибегает к насилиям всякого рода. Вчера,
например, после московской Думы, распустили петроградскую и назначили через
день перевыборы, октроировав бонапартистские изменения избирательного
закона103, И сделали все это помимо «Народного совета», в порядке декретов.
Затем, не желая «соглашения» с буржуазной демократией и социалистической
интеллигенцией, новые правители вынуждены окружать себя карьеристами самого
гнусного типа (уже целый ряд высших чиновников разоблачен, как уголовные
типы и люди старого режима). А между тем, наш «бойкот» Смольного не только
нас (особенно нас) сделал ненавистными большевистским массам, но и наших
собств[енных] рабочих страшно смущает. Многие рабочие уходят из партии. Они
говорят: «Вы были в Предпарламенте с кадетами104, а в большевистском рабочем
парламенте не хотите быть». В Европе, я боюсь, наш «абсентизм» тоже не
поймут. Но изменить положение я считаю возможным только в том случае, если и
наше (и эсеровское) правое крыло согласятся войти в ленинский парламент,
чтобы там вести агитацию. Может быть, экстренный партийный съезд105,
созываемый на 27-е, решится на это. В противном случае мы можем оказаться
вне всяких реальных средств воздействия на рабочие массы (на заводах очень
часто нашим ораторам не позволяют говорить) .
Symma summarum, значит, я не думаю, чтоб ленинская диктатура была
обречена на гибель в скором уже времени. Армия на фронте окончательно
переходит, как видно, к нему. Германия и Австрия фактически его признали, и
возможно, что союзники займут выжидатель[ную] позицию. До тех же пор, пока
армия не разочаруется в мире, добытом Лениным, может не найтись материальной
силы для какой-либо контрреволюции. Опаснее для него экономический крах,
конечно.
Самочувствие наше, как можете догадываться, весьма плохо. Присутствуешь
при разгроме революции и чувствуешь себя беспомощным что-нибудь сделать.
Отчасти поэтому я советовал ЦК ответить Вам советом не ехать сейчас. Имел в
виду, что Ваше присутствие в Стокгольме может еще очень понадобиться.
Я не хотел бы, конечно, специально порочить перед Европой
большевистскую диктатуру, так как это могло бы объективно помочь врагам
революции и социализма вообще. Но меня угнетает мысль, что немецкие,
французские и итальянские товарищи не поймут причин нашего «абсентизма» в
«новой революции». Хотел бы поэтому отправить специальное заявление для
Европы от нас, как фракции, примыкающей к Цимервальду106, с объяснением.
Однако не успел этого сделать с этой оказией. Придется следующий раз. Но Вас
попрошу ознакомить с моими сообщениями Раковского107, который, вероятно, и
сам чувствует как авантюристски большевики повели дело мира. Если сможете с
чьей-либо помощью составить для «Leip[zi]g[er] Volkzeit[un]g»108 на
основании моего письма сообщение о позиции, занятой
меньшевиками-интернационалистами, буду Вам очень благодарен. Важно, чтоб
левые немцы знали, что мы не сочли возможным поддержать большевиков.
Передайте, пожалуйства, Раковскому, что его письмо о сыне Доброджана109
я получил только теперь и что пока не вижу способов, какими теперь можно
помочь ему: вероятно, у Троцк[ого] с румынами нет дипломатич[еских]
сношений. Попытаюсь поднять шум в печати.
Привет от всех наших. Как чувствуете себя? Видели, вероятно,
Гольденб[ерга] и узнали от него о здешних делах. Крепко жму руку.

Ю. Цедербаум

Запись опубликована в рубрике Письма с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий