Из письма Е.Л. Бройдо

26 июня 1920 г.
Дорогая Ева Львовна!
Повинную голову меч не сечет, но Вас очень следует поругать за прошлое.
То, что Вы в момент нашей абсолютной оторванности от Европы не снеслись с
нами перед поездкой, не только нас огорчило и оскорбило, но и нанесло удар
делу, хотя бы тем, что Павла Борисовича, который оставался в неведении
относительно характера нашей работы, поставило в фальшивое положение, когда
он теперь только убедился, что мы далеко разошлись с ним и в вопросах
русской политики и в проблемах международного движения. Должен откровенно
сказать, что во всем ЦК сообщение о Вашем отъезде было воспринято как
симптом прямого разложения, охватившего партию. Надеюсь, что теперь
сношения, между нами восстановленные, останутся регулярными.
Пишу наскоро, ибо только что получил Ваши письма, а завтра надо сдавать
отчет. Из письма к Ал. Н., [Штейну] узнаете остальное. Сейчас прежде всего о
положении дел в партии.


а) Течения. В течение всего 19-го года шла упорная борьба «правых» и
«левых» течений. Она обострилась, когда мы решили в разгар успехов Деникина
призвать к активному участию в обороне. На севере и в центре правые, по
общему правилу, остались на позиции «лояльной оппозиции», критикуя нас и
уклоняясь от активного проведения нашей линии, но не стремясь проводить
сепаратной политики в большом стиле. Поэтому здесь обошлось без раскола и
лишь отдельные лица фактически ушли из партии, отказавшись
перерегистрироваться. […] Лишь по отношению к Саратовской организации,
поднявшей открыто знамя бунта и объявившей, что не будет подчиняться ЦК и
образует свой особый фракционный всероссийский центр, мы прибегли к крайней
мере: исключили ее из Партии. На юге было хуже. Чтоб иметь руки развязанными
для органич[еской] работы» при Деникине, харьковские правые […] откололись
от мест ной организации накануне прихода деникинцев, при них не мало
скомпрометировались; мы их объявили вне партии. В Екатеринославе правая
группа еще раньше формально вышла из партии в ответ на призыв к зашито
революции от Деникина, а по приходе последнего повела себя позорно и теперь
рассыпалась. В Одессе организация в большинстве правая […] за время
Деникина вела такую политику приспособленчества, что нам теперь приходится
ее распускать и реорганизовывать сверху. В Ростове длительная деятельность
правых привела к расколу, причем левые, в виде реакции сначала усвоили
полубольшевистскую программу; сейчас стараемся их, снова воссоединить. На
востоке, после краха политики Майского, линия была выпрямлена, и под
руководством И. И. Ахматова сибиряки вели себя идеально: оказались
духовно во главе внутренней революции, свергшей Колчака (материальную силу
составили эсеры), образовали демократическую самостоятельную
Вост[очно]-Сиб[ирскую] республику с программой мира с советской Россией и
очищения Дальнего Востока от японцев и мирно уступили власть большевикам,
когда последние, сначала их поддержавшие ввиду сознания, что самостоятельная
демократическая республика легче добьется от Антанты эвакуации Сибири,
подняли под конец против них рабочих.
Работа правых, отказавшихся от «активизма» и упорствовавших на
«нейтральности» в борьбе между большевиками и контрреволюцией, имела
последствием «ультралевую» реакцию, которая привела к выходу из партии
многих меньшевиков и переходу большинства их к коммунистам. Перечислю Вам
этих перебежчиков: Хинчук, А. А. Дубровинская, Яхонтов, рабочий московский
Трифонов, Чиркин, Булкин (!), Илья Виленский, Митин (петербургский),
Квасман; теперь заявляет с намерением уйти из партии, но не вступит к
коммунистам Вас. Ис. Броудо275. Кое-кто явно ушел по карьерным соображениям.
Но и среди неушедших (особенно в Харькове и Екаторинославе) опасно-левый у
клон, стирающий всякую границу между с[оциал].-д[емократией] и коммунизмом.
На апрельском совещании левые во главе с Бэром произвели серьезный натиск, с
трудом отбитый. Понятно, что в вопросах организационной политики они толкают
на раскол и меры крайней репрессии там, где без этого можно обойтись, а лишь
мешают нам в и без того трудной работе поддержания дисциплины при условиях
полного отсутствия гласности.
в) Партийные успехи. Несмотря на все гонения, каждый раз, как удается
высунуть нос, мы собираем вокруг себя массы. Это сказалось на ряде выборов в
Советы (кроме Петербургского, где «зиновьевские» выборы прошли
по-старому, так что, кроме Каменского и еще пары человек, никто не
прошел). Именно: в Москве мы получили 46 мандатов, в Харькове 205, в
Екатеринославе 120, в Кременчуге 78, Полтаве 30, Ростове-на-Дону 12, Одессе
30, Николаеве 11, Киеве 30, Бежице 20 с чем-то, Туле 50, Твери 8, Гомеле 20,
Витебске 15, Смоленске 30, Самаре 20 с лишком, Ташкенте 20, Иркутске 30.
Словом, везде, где только давалось выставить кандидатов, несмотря на
отсутствие свободы агитации, проходили наши кандидаты. Здесь на химическом
заводе против меня выставили кандидатуру Ленина. Я получил 76 голосов, он —
8 (при открытом голосовании) . Такие же успехи были на ряде областных и
всероссийских профессиональных съездов.
Эти успехи вновь встревожили большевиков и настроили начать гонения. В
Одессе, Гомеле, Николаеве наши фракции были исключены из Советов на первом
же заседании (мотивировка в Николаеве: воздержалось при голосовании Ленина в
почетные председатели!). Потом пошли разгромы организаций. В Киеве всех
членов бюро проф. союзов судили за «контрреволюционную деятельность» во
время деникинской оккупации (фактически за то, что вели легальную
профессиональную работу), а весь комитет за выражение солидарности с первыми
(!). Приговорили 4 членов бюро (в т. ч. Кучина и Романова) к принудительным
работам до конца гражданской войны, а комитетчиков с Семковским,
Скаржинским, Биском, Балабановым — к запрещению всякой общественной и
политической деятельности. Перед польским наступлением арестованных
отпустили, и теперь Кучин добровольцем на фронте. Затем в Самаре забрали
массу нашего народа в связи с всеобщей стачкой протеста против ареста
делегатов, выбранных на съезд проф. союзов. После в Омске взяли комитет за
выпуск нелегального воззвания, в Питере арестованы Шпаковский, Малаховский и
Шевелев в связи с делом Голикова, Смирнова и Бабина (дело о листке правой
группы, выпустившей листок с призывом не работать, 20 мая). В Екатеринобурге
взят весь комитет после первого избирательного собрания в начале выборной
кампании в Совет (в том числе, Клячко питерский и наш Дадин, бывший там в
служебной командировке; теперь выпущен), Суханов, служивший там же на
видном посту, потребовал, чтоб его или арестовали, или уволили. ЦК
коммунистов предписал уволить. В Туле во время грандиозной забастовки,
провоцированной помпадурством комиссара, взяли всю советскую нашу
фракцию. Наконец, в Москве после митинга, устроенного печатниками английским
гостям, разгромили союз печатников, чем спровоцировали, конечно, забастовки.
Все правленцы, кроме скрывшегося Камермахера — Чистов, Буксин, Девяткин и
др. арестованы, поставлено правление назначенцев. За наши «разговоры» с
англичанами поднята была чисто «ритуальная» травля, в которой нас объявляли
«агентами Ллойд Джорджа» и даже «пособниками польских шпионов, взрывающих
склады». Наши товарищи, занимающие ответственные посты на советской службе,
подавали протесты, требуя, чтобы или травля прекратилась, или их уволили.
Для Фед. Ильича этот протест кончился печально: его сослали «в резерв» в
Екатеринбург (он мобилизован как врач).
Таковы дела. За вычетом этих «проторей и убытков» мы все целы. Пришли
сведения о Мартынове, зарытом по-прежнему в деревне в царстве Петлюры и
погромов. Он сообшает, что «разделяет позицию ЦК». Да, забыл сообщить, что
В. Майский, за исключение которого из партии нас так ругали, тоже
объявился… коммунистом и уже пишет книгу «Почему я стал большевиком». Если
не стал большевиком, то стал благосклонным к ним и Петр Павл. Маслов,
приславщий мне недавно письмо из Иркутска. Аким был тов[арищем]
мин[истра] иностр[анных] дел (при Астахове) в кратковременной иркутской
республике и, как видно, значительно полевел.» Полевел также Шварц, с год
находящийся на фронте.
У всех нас впечатление такое, что пока кольцо блокады не будет снято и
Россия не выйдет из атмосферы вечной паники перед контрреволюционными
военными набегами, нашей партии придется не жить, а прозябать. В это время в
пору не растерять связей, не утратить минимальной организованности и не
утратить с[оциал]-дем[ократического] облика, к чему одинаково склоняют и
наши правые, и наши левые. Но когда наступит «передышка», мы, мне кажется,
еще воспрянем. Самый тот факт, что и среди самого гнусного террора и среди
самого повального пресмыкательства перед большевизмом во всем мире находятся
люди (сейчас только мы), часто простые рабочие, которые открыто и твердо
противоставляют свое credo283 большевикам — самый этот факт, хотя и
раздражает массы, уже привыкшие безропотно итти за диктаторами, но в то же
время создает нам у них определенную репутацию, которая скажется в
переломный момент. А ведь когда большевиков на полгода оставят в покое, их
внутреннее разложение так явно обнаружится, что все отношение сил радикально переменится.

Запись опубликована в рубрике Письма с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий