Из письма П.Б. Аксельроду

12 ноября 1920 г.
Дорогой Павел Борисович!
Рафаил Абрамович приехал третьего дня; все еще поглощен устройством
своим (прописка и искание квартиры, что для него нелегкая вещь, ибо он
приехал с семьей), так что пока я не успел с ним даже как следует
поговорить, тем более, что надо было его тотчас же водить с визитами к
Гильфердингу, Штребелю и Криспину. Шлет Вам свой сердечный привет и поклоны
от наших. Они все в Москве живы и здоровы, и на них мое здешнее выступление
не отразилось (статьи по этому поводу Бухарина, Троцкого и Зиновьева были
сравнительно спокойны; то есть меня обличали только в контрреволюционности,
но не кричали о необходимости нас уничтожить). Ничего особенного со времени
моего отъезда не случилось. Только Астрова в Одессе арестовали. Относительно
заговоров и восстаний то, что сообщалось в здешней прессе, оказалось, как и
следовало ожидать, весьма преувеличенным. Ничего особенного не было и в
смысле нужды, пока еще положение, по сравнению с летом, не ухудшилось. От
швейцарцев я получил для партии приглашение на конференцию.


Швейцарское правительство разрешило консулам выдавать разрешение на
приезд на конференцию. При этом условии мне, я думаю, уже будет нетрудно
получить для себя в консульстве разрешение приехать на неделю раньше. Здесь
мне обещал помочь Оскар Кон, у которого есть связи в швейцарском
консульстве. Абрамович тоже поедет в Швейцарию, но, быть может,
предварительно ему придется поехать в Прагу, куда чехословаки собираются
приглашать нас на свой конгресс.
Я до сих пор не получил того Вашего большого письма, в котором Вы
запрашивали Еву Львовну, стоит ли его теперь пересылать. Перешлите его, как
оно есть: оно, может быть, сократит число вопросов с моей стороны, которые
при свидании пришлось бы мне Вам задавать.
Высылаю Вам резолюцию нашего ЦК о внешней политике, которую он принял
еще при мне (по-немецки она появилась в «Sozialist»). Здесь и Ева Львовна и
даже Штейн находят, что в своей принципиальной части она
«полубольшевистская». В России же мне трудно было отстоять ее в таком виде,
ибо даже среди наших товарищей была склонность придавать ей более «левый»
характер ослаблением критики большевистской внешней политики. Я, впрочем, и
сейчас считаю ее и теоретически, и политически правильной. Кроме того,
посылаю Вам копию моего ответа лондонским «меньшевикам», которые обратились
ко мне с письмом и с проектом своего обращения к английским рабочим. Среди
этой публики оказались старик Зунделевич344, который все время был
«плехановцем», к некоторые другие лица, о которых у меня есть основание
думать, что они могли себя зарекомендовать в Англии публично как колчаковцы.
К осторожности по отношению к ним меня призывал и Пескип345, который здесь
был в течение недели.
Был здесь также Мергейм. С ним я беседовал «по душам» и остался им
очень доволен.
Могилевский346 мой хороший приятель и очень дельный работник. К
сожалению, он оказался из категории тех «практиков», которые именно потому,
что не могут жить без общественной работы, очень легко соблазняются
практиковать оппортунистическую политику по отношению ко всякой власти, от
которой иначе нельзя получить права продолжать эту деятельность. Поэтому он
при крымском правительстве Винавер скомпрометировал себя и всю мирную
организацию поссибилизмом отношению к этому правительству и к французским
оккупационным властям и даже по отношению к Деникину допускал весьма
двусмысленные действия. Нам пришлось заняться этим вопросом, но только что
мы назначили партийное расследование, как пришла весть, что большевики
заняли Крым и что Могилевский вместе со всей организацией «переместили
ориентацию», встретили большевиков как избавителей и… заняли посты
комиссаров, которых у нас во всей России даже самые левые товарищи не
считают возможным занимать. Мы собрались сделать им за это нахлобучку, когда
большевики после короткого пребывания были изгнаны из Крыма и до нас стали
приходить глухие вести (до сих пор проверить не удалось), что Могилевский и
Ко. сумели «приспособиться» и к Врангелю, что в качестве представителей
городской думы они участвовали в банкетах в честь Врангеля и союзников и т.
п. На этот раз в партии поднялся такой крик возмушения и требования
исключить раз навсегда всю крымскую организацию, что ЦК не знал уже, как
выпутаться из положения; но нас выручило новое известие (к счастью,
«преувеличенное»), что Врангелю надоело разыгрывать либерала и что он
повесил Могилевского за «государственную измену» (именно за его якшанье с
большевиками в течение короткой паузы). Наделе, его, действительно,
собирались повесить, но раздумали. В России товарищи, очень его ценящие,
очень рады были известию, что он жив и в безопасности, но, я уверен, будут
весьма обеспокоены, если узнают, что он выступает нашим представителем в
каком-нибудь смысле. Поэтому нам с Абрамовичем придется с ним списаться,
допросить «с пристрастием» и посмотреть, насколько можно похерить его
прежние грехи, если он готов в будущем вести менее сепаратную, менее
приходскую политику. Из сказанного Вы видите, что доносители даже до
известной степени были правы, когда доносили швейцарскому правительству, что
он был «комиссаром» (правда, не в Москве, а в Крыму и не по административной
части, а не то по продовольствию, не то по народному просвещению). При этих
обстоятельствах я, признаться, особенной беды не вижу, если он и не прочтет
реферата в Лозанне. А так, он прекрасный человек и толковый работник. Как
теперь Ваша голова? Я себя чувствую хорошо. Поклон Александру Павловичу
[Аксельроду]. Жму крепко руку.
Ю. Цедербаум
Р. S. Федор Ильич, оказывается, живет в Смоленске и в день отъезда
Абрамовича должен был приехать в Москву на несколько дней.

Запись опубликована в рубрике Письма с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий