Письмо Н.С.Кристи

30 декабря 1917 г., Петроград
Мой милый друг!

Получил возможность послать письмо с оказией и спешу ею
воспользоваться, ибо не знаю, дошло ли до тебя недавно мною посланное через
здешнюю цензуру на Стокгольм, откуда тебе должны были переслать. Так как я в нем ругал большевиков, то не уверен, не задержал ли «товарищ шпик» это
письмо. Других же оказий не было с самого переворота, ибо на границе теперь
всех обыскивают и письма отбирают.


В том письме я подробно объяснял тебе, почему остался в «оппозиции»
новому «социалистическому» режиму, как ты и предвидела, конечно. С тех пор
положение еще более определилось. Дело не только в глубокой уверенности, что
пытаться насаждать социализм в экономически и культурно отсталой стране —
бессмысленная утопия, но и в органической неспособности моей помириться с
тем аракчеевским пониманием соци-ализма пугачевским пониманием классовой
борьбы которые порождаются, конечно, самым тем фактом, что европейский
идеал пытаются насадить на азиатской почве. Получается такой букет, что трудно вынести. Для меня социализм всегда был не отрицанием индивидуальной свободы и индивидуальности, а, напротив, высшим их воплощением, и начало коллективизма представлял себе прямо противоположным «стадности» и нипелировке. Да не иначе понимают социализм и все, воспитавшиеся на Марксе и европейской истории. Здесь же расцветает такой
«окопно-казарменный» квазисоциализм, основанный на всестороннем опрощении»
всей жизни, на культе даже не «мозолистого кулака», а просто кулака, что
чувствуешь себя как будто бы виноватым перед всяким культурным буржуа. А так
как действительность сильнее всякой идеологии, а потому под покровом «власти
пролетариата» на деле тайком распускается самое скверное мещанство со всеми
специфически русскими пороками некультурности, низкопробным карьеризмом,
взяточничеством, паразитизмом, распущенностью, безответственностью и проч.,
то ужас берет при мысли, как надолго в сознании народа дискредитируется
самая идея социализма и подрывается его собственная вера в способность
творить своими руками свою историю. Мы идем — через анархию — несомненно к
какому-нибудь цезаризму, основанному на потере всем народом веры в
способность самоуправляться.
Бросим, однако, политику. Сейчас у нас жесточайшие морозы, и я сильно
страдаю, тем более, что уже с месяц не могу избавиться от кашля; чуть
поправишься, пройдешься при холодном ветре, и опять хуже. Стараюсь выходить
как можно меньше и больше сижу дома, тем более, что меня утомляет ходьба в
тяжелейшем полушубке (приобрел таковой за 400 рублей к зависти всех
приятелей, которые говорят, что я в нем «импозантен»: это переделанный на
штатское военный офицерский полушубок). Увы! за последние месяцы я сильно
постарел (проклятые большевики, вероятно, виноваты: сердце не выдерживает
самомалейшего утомления. Подниматься по лестнице для меня настоящая пытка, а
тут, как на грех, из-за отсутствия угля, все меньше действует лифтов.
Вообще, с углем несчастье: электричество уже горит лишь несколько часов в
сутки, а скоро, быть может, совсем погаснет. Хорошо, что наша квартира
отопляется дровами, а не паром, так что не очень холодно. Вообще, лишений
уже не мало. Пища пока еще есть, но скоро, боимся, станут железные дороги, и
тогда может придтись плохо. Вообще, какое-то чудо, что мы вообще еще живем
после двух месяцев этой анархии.
Занят сейчас я меньше прежнего. «Искру» мы закрыли после того, как на
съезде овладели «Лучем» (бывшая «Рабочая газета»). Центральный комитет
теперь в руках интернационалистов, в редакции «Луча» мы с Мартыновым и
Астровым, и лишь Дан в качестве четвертого представляет ту часть бывших
оборонцев, которая после большевистского переворота примкнула к нам,
признав, что дальше войну вести нельзя и что с большевиками надо бороться не
во имя восстановления Керенского и коалиции, а во имя чисто демократического
правительства — без буржуазии. Остальные оборонцы перешли в оппозицию, и
часть их, вероятно, сама уйдет из партии.
В газете я занят не больше 6 часов в день, так что утомляюсь много
меньше прежнего. Больше могу читать; изредка даже в театр хожу. На днях
впервые подвергся краже (это — редкость, ибо все мои знакомые, кажется, уже
обкрадывались не раз): украли бумажник с 90 руб. Что у вас в Швейцарии
говорят о мире? Судя по «Теmтрs»125, который я видел, во Франции о нем не
думают. Что ты делаешь теперь, получаешь ли русские газеты, восторгаешься ли
тем, что слышишь о России? Увы! будь ты здесь хоть с неделю, пришла бы в
ужас. Вековая история накопила столько бестолковщины, такие залежи ее, что
нетрудно придти в отчаяние, даже если понимать головой, что через самые
грязные и извилистые дороги история все же может вывести к чему-то хорошему.
С кем ты видаешься? Кто у вас бывает? Все чаще начинаю скучать по
швейцарским пейзажам. Увижу ли скоро тебя? Может быть, это будет довольно
скоро. Как Ната и Боба? Целуй их от моего имени. А Тото знает, что
son pere est ministre и принимает посетителей в Зимнем дворце? Бедный
Анатолий Васильевич [Луначарски]! Между нами. его даже буржуазные враги не
принимают всерьез и не ненавидят, его вышучивают. Ну, не хочу сплетничать.
Много раз целую тебя. С Новым годом, милая, дорогая! Пиши мне. Передай
привет Анне Александровне [Луначарской]126. Пиши о себе.

Твой Юлий Ц.

Запись опубликована в рубрике Письма с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий