Письмо П.Б. Аксельроду

30 мая 1920 г.
Дорогой Павел Борисович!

Думаю, что при данном характере делегации мы сделали со своей стороны,
что можно было, и можем быть довольны результатами216. Вполне естественно,
что она попала сразу в руки официальных хозяев и не смогла отбояриться от
чересчур навязчивого их гостеприимства, стремившегося не оставить ей ни
одной минуты времени для самостоятельного ознакомления с предметом ее
изучения. Что мы при этих условиях с первого момента приезда их в Москву
помогли им освободигься от казенных пере-водчиков (они же — шпионы) и дали
им в помощь беспристрастных гидов, было уже большим успехом. Затем уже
осталось устроить официальное свидание с ними — мы имели их два, а третье
имело правление союза печатников.


Во время свиданий мы, насколько было возможно, обратили их внимание на главнейшие стороны политической и экономической жизни. Первое удалось: в бюрократическо-опекунском характере данного социалистического государства они отдают себе, как кажется, ясный
отчет и связь между подавлением свободы и самодеятельности и внутренней
гнилостью, коррупцией и административным бесплодием, кажется, усвоили себе
вполне. Хуже с экономическими проблемами, хотя они и очень стараются усвоить
себе их. Но с аграрным строем России и общими ее социальными отношениями они
совсем не знакомы и при отсутствии профессионального навыка в собирании
материалов склонны бросаться при разговорах с вопроса на вопрос, не уяснив
себе окончательно предыдущего. Тут мы стараемся помочь обширными письменными
записками, которые им представили. Обычно они каждый день значительное время
проводили в ведомствах, где их заваливали, благодаря той же их
неприспособленности к производству таких анкет, либо сырым материалом, либо
грудой организационных дел того, как функционирует та или другая отрасль на
бумаге, и это засоряло их мозги, не вызывая, однако, и них особенного
восторга слышанным, ни доверием к деловитости собеседников. Времени для
хождения к «низам» почти не оставалось у них, да и возможностей большевики
им не старались давать. Мы могли лишь устроить один митинг, но очень
удавшийся (4 000 человек), созванный союзом печатников, где они могли
ознакомиться с подлинным настроением масс. Он на них произвел сильное
впечатление. Других таких же собраний при наших нынешних ресурсах и при
нашей «свободе» мы устроить не могли. Теперь их отвезли на Волгу показывать
провинцию, но втереть очки в глаза им, по-видимому, не удастся, так как
противоречие между действительный убожеством и показной внешностью им
уже. На обратном пути, они, может быть, и пробудут здесь еще несколько
дней, но это мало им прибавит, ибо они уже пришли к выводу, что, чтобы
ознакомиться с Россией серьезно, им надо было бы пробыть не месяц, а 8 месяцев.
Большевики, увидев, что англичане не дают себя ослепить и ищут
информации у оппозиции, переменили тон по отношению к ним, стали третировать
их перед рабочими как «соглашателей», а нас — как главных якобы виновников
происшедшего, начали кампанию, которая по бешенству и кровожадному
бесстыдству превышает даже то, что было в 18 и 19 годах. Поэтому никакого
сомнения не может быть, что со дня на день нас ждет разгром либо в виде
исключения из Московского совета (в провинции уже исключили в Одессе,
Гомеле, Николаеве) * и закрытия союза печатников и двух наших клубов, либо в
виде массовых арестов; либо будет и то, и другое. Мы предупредили англичан
об этих очевидных последствиях нашей встречи с ними. Они, будучи в
Всероссийской чрезвычайной комиссии218 для анкеты, поставили ей формальный
вопрос: правда ли, что лица, с которыми мы встречались, могут подвергнуться
репрессиям за сообщенные ими нам сведсния илолучили от председателя
Ксенофонтова219 (заместитель Дзержинского) ясный ответ: «Категорически
заявляю: если кто-нибудь из этих лиц подвергнется после вашего отъезда или
еще во время пребывания репрессиям, то отнюдь не за сношения с вами, а за
одно из преступлений, для борьбы с которыми создана ВЧК». Англичане поняли
смысл ответа, и это тоже весьма полезно для их просвещения. Возможно, что до
их отъезда арестов все же не будет, хотя тон газет таков, что пахнет даже не
арестами, а расстрелами. Ибо мы оказываемся одновременно и «доносчиками
Ллойд Джорджу» (силлогизм: мы рассказываем англичанам вещи, которые Ллойд
Джордж может использовать против России за интервенцию, а среди англичан
может оказаться вольный или невольный агент Ллойд Джорджа) и «пособниками
поль-ких поджигателей» (силлогизм: в Москве были взрывы складов с
снарядами; хотя почти очевидной причиной является преступная халатность в
хранении их — самовозгорание, — но по трафарету допускается злоумышленная
польская рука; мы же одновременно выступая на митингах с критикой советской
власти затрудняем ей дело обороны, а, стало быть, мы — «пособники польских
поджигателей», каковой термин по тому же ленинскому обычаю, ходит в своем
самом буквальном смысле). Две недели назад та же пресса на все лады кричала,
что мы заключили Burgfrieden по случаю войны с Польшей, и хвалила нас за то,
что, подобно генералу Брусилову223, мы («мелкая буржуазия») объявили, что
пойдем с большевиками против поляков (довольно многие из наших пошли
добровольцами). Этим противоречием, кажется, никто не смущается. А массы,
которые стараются взвинтить террористической шумихой, еще глубже погружаются
в голодную апатию.
В конечном итоге первый европейский визит я считаю полезным. Люди
вернутся все же если не с отчетливым и детальным знакомством с сущностью
современной России, то с верным, в общем, представлением о полном
противоречии между этой действительностью и идеальными целями и о том, что в
основе противоречия лежит экономический утопизм. И при этом впервые мы видим
людей, которые способны отделять вопрос о поддержке русской революции, как
таковой, против империализма от вопроса о санкции большевистских методов и
принципов. По крайней мере, они нам особенно подчеркивали, что усиление
борьбы за признание советского правительства и мир они сочтут для себя
обязательным независимо от результатов самой анкеты о прелестях
большевистского рая.

* В Николаеве официальная мотивировка исключения: на 1-м заседании при
выборе почетного президиума меньшевики воздержались при голосовании Ленина,
заявив, что уважая в Ленине революционного деятеля, желают выразить свою
несолидарность с его политикой.

Вы упоминаете в письме, что мы вступили в сношения с Лонге, не
предупредив Вас и не через Вас. Последнее верно, но насчет предупреждения —
это результат лишь того, что письма наши почти все не дошли. О намерении
нашем вступить в сношения с французами, немцами и австрийцами я писал Вам
уже давно, когда мы после Люцерна приняли (тогда же и после) посылавшуюся
Вам первую резолюцию об Интернационале, где мы принципиально высказывались
против 2-го и против 3-го и заявили, что на на конгрессах 2-го будем
участвовать лишь с информационной целью, не связывая себя его решениями.
Тогда мы думали снестись с указанными партиями, чтобы поручить немцам
инициативу созыва «конференции центральных партий». Это намерение на деле не
осуществилось. Теперь, получив снова оказию для писем, я Вам писал, должно
быть, три раза разными путями (значит, уже два письма, кроме полученного
Вами) и в одном письме сообщил, что мы намерены воспользоваться оказией,
чтобы написать Лонге, Гильфердингу, Ф. Адлеру, Каутскому, итальянцам и
Гримму225 о том, как мы понимаем международную конференцию, т. е. что ее
цель не облегчить воссоединение центральных партий с левыми III
Интернационала, а формулировать отчетливую позицию, отмежевывающую как от
правых, так и от коммунистов и дать положительный и ясный ответ на вопрос о
диктатуре меньшинства, о терроризме и методах строения социализма.
Постановку вопроса лейпцигского конгресса226 мы радикально отвергали. Из
намеченного удалось написать лишь Каутскому, Лонге и Адлеру; письмо к
Гильфердингу перехвачено большевистскими шпионами; итальянцам и швейцарцам
не удалось написать.
На немецко-французском «центре» я лично построить прочное здание не
надеюсь, и в этом вопросе мы с Федором Ильичем [Даном] стоим в ЦК несколько
особняком от остальных членов ЦК, которые, независимо от большей или меньшей
левизны, пожалуй, оптимистически смотрят на реальные возможности построения
Интернационала на нынешних средних партиях. Я скорее склоняюсь к
скептическому взгляду Ф. Адлера, что момент для организации политического
воссоздания Интернационала еще не созрел и что как после 1870 до 1889 г.
необходим период der Uberwindung228 идейного хаоса и выкристаллизования
политической идеологии, прежде чем сколько-нибудь действенный и авторитетный
Интернационал может быть создан. Нам пришлось уступить товарищам, которыми
руководит законное опасение, что отсутствие организационной активности
центральных партий при несомненной для нас безжизненности правого
Интернационала сделает Москву, несмотря на все Bederken против нее,
центром притяжения для всех — некоалиционистских партий. Более левое наше
партийное крыло (Бэр и другие южане) тянут в ту же сторону по другой
причине: ибо сами путаются в вопросе о проблемах революционной эпохи почти
так же, как левые Unabhangigen и склонны в них видеть авангард мирового
движения.
Письма от Сам[уила] Д[авыдовича Щупака] мы не получали.
Если не будем посажены на цепь, надеюсь, что за лето сможем еще
использовать оказии для писем Вам. Как физически чувствуете себя?
Крепко обнимаю. Привет от всех наших, которые уже сильно соскучились по Вас.
Ю.Ц.

Запись опубликована в рубрике Письма с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий