Письмо П.Б. Аксельроду

4 августа 1920 г.
Дорогой Павел Борисович!

В последнем письме, недавно отправленном Вам через одного из
иностранных гостей, я сообщал, что нам неожиданно (мне и Абрамовичу)
разрешили выдать паспорта за границу и что я намерен, если это словесное
разрешение не окажется обманом, выехать довольно скоро и пробыть за границей
до 2-х месяцев. Разрешение дано высшей властью. В настояшее время дело
проходит в порядке выполнения формальностей довольно быстро, и у меня пока
при соприкосновении с чиновниками создается впечатлеиие, что как будто
«разрешение» надо понимать всерьез. С сегодняшнего дня дело находится в
«Особом отделе Всероссийской чрезвычайной комиссии», которая является
последней, контролирующей выезд за границу, инстанцией и которая должна
подтвердить, что «не имеется препятствий». Обыкновенно до сих пор все
«разрешенные» комиссариатом иностранных дел поездки меньшевиков и просто
приличных людей срывались на этой инстанции и обыкновенно уже бесповоротно,
точь-в-точь как в старой охранке.


Но в нашем случае есть голос Совета народных комиссаров, давшего разрешение, так что как будто и с этой стороны нельзя ждать прямого протеста. Но обструкция под каким-нибудь формалистским предлогом или просто без предлога еще возможна, и лишь через 4 дня, когда
комиссариат иностранных дел рассчитывает получить ответ на свой запрос от
охранки, положение станет яснее. Но и тогда в связи с резко меняющимся
международным положением (благодаря проявившемуся желанию большевиков не
мириться с Польшей, а «советизи-ровагь» ее) правительство может круто
изменить свое отношение к вопросу и отменить уже данное разрешение. Да,
сверх того, если это международное положение ухудшится, может затрудниться и
самый въезд и Эстонию или Германию. Пока с этой стороны я себя обеспечил и
впредь до изменения положения могу рассчитывать, что и в Ревель, и в
Германию проеду без задержки. Если все сложится благополучно, то через две
недели будет улажена, вероятно, и финансовая сторона поездки и смогу
выехать; но партийные дела (отсутствие Фед[ора] Ильича во время ожидающейся
20 августа партийной конференции и приезд сюда к этому времсни Семена
Юльевича [Семковского]) могут меня задержать еще на неделю, не более.
Абрамовичу же пока поехать, очевидно, не придется — денег не хватит на две
поездки, а ему приходится заботиться о семье. Это жаль, ибо как выяснилось
из бесед с немцами, его вполне свободный и литературный немецкий язык, по их
мнению, делает его особенно пригодным для бесед с более широким кругом
Parteibeamten288 влиятельных рабочих, тогда как я слишком заикаюсь,
выражаюсь тяжеловато и явно буду утомителен для более широких коллективов.
Однако лишиться нас обоих на 3 месяца ЦК не счел возможным, и он прав, ибо я
боюсь даже за свое собственное отсутствие. Не говоря уже о том, что мое
присутствие служило здесь известным сдерживающим моментом для большевиков в
их отношении к нашей партии, и том, что репрессии никогда не доводились до
фактического уничтожения партии, какое имеет место по отношению к эсерам. Но
и в внутрипартийных делах при отсутствии Фсд[ора] Ильича недостаточно будет
сил одних Раф[аила] Абрам[овича] Абрамовича и Семена Юльевича для
сдерживающей работы по отношению к разным факторам разложения, проявляющимся
то в отколе к коммунистам, то в таком столкновении между «крайне левыми»
элементами и имеющимся еще в партии правым крылом, которое легко может
повести к открытому расколу, а к частным расколам, не оправдываемым
обстоятельствами, уже не раз приводила. Дело в том, что более старые члены
ЦК- Череванин, Ерманский. Горев — совершенно развинчены физически и очень
мало работоспособны, а последние двое притом именно по отношению к
«отмежеванию слева» проявляют иногда слишком большую нерешительность и
дипломатичность; а более молодые — Югов, Плесков, Трояновский, Далин —
на которых и держится текущая работа, недостаточно авторитетны в такой
период, когда нет никакой свободной дискуссии и никакой коллективной
партийной умственной жизни и когда поэтому рядовые члены партии ждут каждый
раз пароля от людей, лично наиболее авторитетных.
Все это я Вам пишу, чтобы Вы поняли, почему, несмотря на признание
всеми необходимости поездки за границу, решение «отпустить» меня было
принято лишь скрепя сердце при сильной оппозиции Череванина и на местах
может вызвать бурю недовольства.
Приехала сюда, как Вы знаете, делегация независимых для переговоров о
возможности вступления их в III Интернационал и об условиях такого
вступления. На конгрессе они, подобно французам, участвовали как гости, но
вели себя, конечно, с гораздо большим достоинством. Как свое условие они
поставили «автономию» для каждой нации в проведении общей политики. Им, в
свою очередь, ответили требованием выкинуть Штребеля, Каутского,
Гильфердинга и т. д., безусловно повиноваться и т.п. Они уедут сообщать об
этих переговорах своему ЦК, и тогда, по их словам, начнется в партии новая
дискуссия. Дитман надеется, что, в связи с тем, что они здесь узнали о
положении дел, удастся добиться пересмотра лейпцигского решения. Криспин
говорит осторожнее, но тоже заявляет, что такое присоединение, какого хотят
большевики, немыслимо. Мы обрушились на самую постановку вопроса об
«автономии», которая сводится к тому, чтобы ценою завоевания свободы
действий у себя дома в сторону отклонения вправо от большевистской
ортодоксии, окончательно санкционируется «автономия» русских большевиков от
всякого международного социалистического контроля в деле их собственной
внутренней политики и в деле их международной политики, которой они ставят и
будут ставить международный пролетариат перед совершившимися фактами и на Западе, и на Востоке, и на Юге. Дитман признался, что получилось для европейцев и неудобное, и недостойное положение «граждан 2-го ранга», но что-то не видно, чтобы он и его друзья наметили выход из него. Пока нам приходится лишь поддерживать в них «осторожность» в деле давания большевикам новых авансов; большего нельзя достигнуть ввиду состава делегации, где
Дитман и Криспин нейтрализуются Деймигом и Штекером. Желая быть
лояльным первые двое, познакомившись с нами, предложили нам вести беседу
совместно со всей делегацией. Но левые вдруг возымели сомнения, будет ли
«лояльно» им в Москве видеться с официальным центром партии, борющейся
против советского правительства. Сошлись, по обыкновению, на гнилом и
постыдном компромиссе: они будут беседовать не с ЦК, а со мной и кем-нибудь
еще лично. Мы ответили Дитману, передавшему это предложение, что мы
отклоняем эту честь и отказываемся от всяких разговоров с делегацией,
приглашая их двух пожаловать к нам в ЦК. Выслушав это, Дитман просиял и
сказал, что этот ответ идет навстречу его желанию и он лишь считал неудобным
«подсказывать» его нам, но что в такой форме он окажет свое действие (eine wohlverdiente Ohrfeige) Мы заявили. что подробный протест пошлем в их ЦК и потребуем официального ответа, поддерживает ли их партия с нами официальные отношения, как с одной из партий небольшевистского толка. С тех пор мы беседуем только с этими двумя и надеемся этими беседами сильно подготовить почву для более широких разговоров. Пока ограничиваюсь этим. Надеюсь писать Вам из-за границы. Если до отправки письма будет что-нибудь существенное, добавлю. Крепко жму руку.
Ю. Ц.

Запись опубликована в рубрике Письма с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий