Письмо П.Б. Аксельроду

29 сентября 1920 г.
Дорогой Павел Борисович!

Ну, вот я и за границей, в Ревеле, и с первых дней испытываю некоторое
разочарование. Оказалось, что мы в России совсем идиллически представляли
себе такую вещь, как поездку за границу. Я думал, что приеду в Ревель и
через 3-4 дня двину дальше, в Германию. На деле оказалось, что современная
Европа придумала столько препятствий для передвижения по ней, что
путешествие обращается в длительный процесс скачки через барьеры. Я здесь
уже 5-й день, но до сих пор сделал только первые шаги по получению
германской визы и раньше четырех дней мне консул не обещает ответа. Затем
идет расстройство пароходного сообщения: и уже получив визу, я буду
счастлив, если через неделю окажется пароход на Штеттин.

Если же нет, то надо ехать на Стокгольм и оттуда в Берлин. На всякий случай, телеграфировал
Брантингу с просьбой распорядиться о даче мне шведской визы. Но путь на
Швецию еще — и много — дороже, чем прямой путь, а уж этот последний стоит
чудовищные деньги — 1400 (!!) германских марок (т. е. на наши советские
деньги примерно 100 000 рублей). А путь на Швецию еще на 1000 марок больше.
Сюда не входит уплата за визы и за телеграммы в министерства, которые
отправляются на мой счет. Но это все пустяки, у меня денег хватит, но эти
непредвиденные задержки сорвали мою первую миссию, заключавшуюся по
соглашению с Дитманом и Криспиным в том, чтобы принять еще участие в
прсдсъездовской дискуссии по вопросу о III Интернационале в печати и
собраниях Vertrauensmanner,oв. С огорчением я узнал здесь, что вместо
24-го съезд назначен на 12-е «октября, так что я, при обнаруживщихся
непреодолимых затруднениях, в лучшем случае, попаду в Берлин лишь дня за 4
до съезда, а в худшем — смогу прибыть в Галле лишь с опозданием на 1-2 дня.
Отъезд мой из Москвы задержался на целый месяц после того, как я получил уже
паспорт. Дело в том, что 20 августа в Москве должна была начаться наша
партийная конференция, обещавшая быть очень многолюдной (сравнительно), и я
хотел быть на ее открытии и при решении основных вопросов. Но только часть
публики съехалась как ленинская полиция произвела в Москве повальные аресты
среди с[оциал]-д[емократов] и с[оциалистов] (до сих пор неизвестно, по какой
причине, причем — и не случайно — захватили и большую часть приехавших
конферентов). У меня и Абрамовича сделали только обыск, но трех членов ЦК —
Ерманского. Плескова и Трояновского арестовали, так же как Ежова и многих
других. Вскоре мы узнали, что в то же время в Харькове забрали прямо на
последнем заседании нашу областную южнорусскую конференцию, которая почти в
полном составе должна была ехать в Москву на общую конференцию. Таким
образом, прежде всего конференция расстроилась, чем внесена в партию
изрядная дезорганизация, ибо к ней долго готовились и на нес в провинции
возлагали большие надежды в деле оживления и объединения работы. А, главное,
в течение долгого времени власти не говорили толком, чего они хотят,
собираются ли инсценировать процесс и т. д. Вопреки обыкновению, принятому в
этих случаях, московская и петербургская пресса не сопровождала ареста
какой-нибудь яростной кампанией, «ритуальными» обвиненияни, вроде
пособничества полякам и т. п., что полагается в таких случаях. На юге же
власти и «сам» Раковский намекали, что предстоит «процесс-монстр» против
всей партии, хотя тоже не могли членораздельно формулировать обвинения. При
таких обстоятельствах я счел невозможным уехать, пока не выясняется
положение, и прямо заявил большевикам, что жду, чтобы, в случае начатия
процесса, потребовать моего привлечения к нему. Только через месяц в Москве
обещали освободить всех арестованных (но, когда я уезжал, еще человек 10 с
Назарьевым во главе продолжали сидеть), а в Харькове еще сидит человек 50,
хотя по-видимому, и там кончится освобождением. Абрамович все еще не добыл
паспорта для своей семьи (самому ему выдали); надеюсь, что он приедет через
неделю. Мы пытались добиться также разрешения на выезд за границу для Федора
Ильича. которого после 3 месяцев ссылки в Екатеринбурге большевики не
соглашались снова пустить в Москву. Мы тогда предложили им, чтоб, по примеру
царских времен, ему заменили ссылку заграницей. В результате, они решили,
что, считая его «крупной организаторской силой», военно-врачебное ведомство
не может его выпустить, но зато даст ему видное место на западном фронте.
Теперь он отправился в Минск, где, во всяком случае, будет лучше обставлен и
менее оторван, чем в Екатеринбурге. Здесь, в Ревеле. я нашел В. Чернова,
который после целого ряда счастливых ускользаний от большевистской полиции
перебрался нелегально через границу.
Мои планы пока не очень конкретизированы и окончательно установятся с
приездом Абрамовича. На первое время я имел поручение принять .участие в
дискуссии среди независимых, но теперь, ввиду задержки, это дело будет
erledigt318 к моему приезду и мне придется, вероятно, считаться с расколом
среди независимых, который изменит всю ситуацию. С Вами надо будет сейчас же
по окончании конгресса повидаться. Я бы мог поехать в Цюрих, а оттуда в Вену
и Прагу, чтобы вернуться в Берлин, где надо будет поработать подольше
(надеюсь, что теперь пресса независимых для нас откроется). Что касается
Франции, то я весьма сомневаюсь, чтобы меня туда пустили. Не говоря о
прошлом, я намерен, согласно данному мне поручению, возможно больше
выступать против интервенции с требованием, чтобы Антанта признала советскую
Россию (не ее дело судить о «законности» или демократизме большевистского
строя), и вряд ли после этих выступлений меня в Париж согласятся пустить.
Если в Италии начнется открытая дифференциация в партии, я туда поеду.
По приезде в Берлин дам Вам, конечно, знать. Пока мой адрес — Штейна.
Щупак сделал нам неприятный сюрприз, опубликовав в «Republique Russe»
отрывки из моего письма, которые при минимуме ума и такта он должен был
считать неназначенными для опубликования. В дружеском письме можно сообщать,
какие блюда бывают на столе у Рязанова или Рыкова, но опубликовывать эту
«causerie», да еще подавать публике под соусом сообщения одного из
марксистских лидеров», — это очень уж «по-американски» и страшно принижает
характер нашей борьбы с большевизмом. Я ему вымыл по этому случаю голову, а
ЦК потребовал, чтобы он опубликовал, что напечатание этого письма
последовало без ведома его автора.
Как себя чувствуете? Как спите? Я, в общем, чувствую себя недурно,
аппетит, сон и работоспособность нормальные, но совсем потерял голос:
хрипота такая и столь уже на этот раз длительная, что меня начинает
беспокоить. Самая короткая речь меня бесконечно утомляет. Ну, всего лучшего.
Крепко обнимаю и надеюсь скоро свидеться. Ю.Ц.
Если Вы живете у M-me Эрисман, передайте ей, что се брат (Мельгу-нов)
здоров и находится в сносных условиях заключения. Хлопочут о том, чтоб ему
(это бывает) разрешили где-нибудь служить и лишь ночевать в тюрьме.

Запись опубликована в рубрике Письма с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий