А. Колчинский

Из всех деятелей Добровольческой армии никто не получил такой несправедливой оценки, как покойный генерал Романовский. Его внутренний облик был истолкован неправильно, и память этого кристально-чистого русского патриота, типичного представителя старого русского офицерства, еще и до сих пор не чтится с должным уважением.
Три года его неутомимой деятельности в Добровольческой армии оказались слишком коротким временем, чтобы понять и оценить не только его личные качества, но и ту огромную роль, какую он играл в этот ответственный период русской истории. Будучи очень скромным по натуре, чуждаясь всякой рекламы, он всегда держал себя в тени того большого дела, которое он делал. И пока шли удачи, его не замечали: но когда нам счастье изменило – его сделали виновником.
История знает немало примеров таких парадоксальных суждений, когда толпа приписывает неудачу воле одного лица, не разбираясь в сложности всех явлений, обуславливающих эти неудачи.
В трагические дни отступления Вооруженных Сил Юга, в атмосфере общего недоверия, паники и всеобщей разрухи, кто-то бросил в толпу имя генерала Романовского, и он стал невинной жертвой ее настроений.
В особых условиях гражданской войны, наше рядовое офицерство не имело возможности разбираться во всех сложных явлениях политической и боевой обстановки; не учитывало оно также непреодолимых трудностей, стоявших перед Главным Коамндованием. Поэтому офицерство на веру приняло ту гнусную клевету, которая была умышленно пущена в самую гущу офицерского состава Добровольческой армии.

Как теперь, так и тогда, никто реальных обвинений ему предъявить не мог. Но систематическая травля с одной стороны, впечатлительность и подозрительность – с другой, сделали свое злое дело. В атмосфере различных сплетен и интриг создавались ложные слухи, подтасовывались факты и рождались обвинения абсолютно бездоказательные, часто абсурдные, но которые, как и всякую ползучую анонимную клевету, невозможно было опровергнуть.
Особой остроты эта травля достигла после того, как некоторыми крупными войсковыми начальниками была начата кампания против Главного Командования. Часть офицерства, потерявшая нравственное равновесие и зараженная методами пережитой ими революции, своеобразно поняла эту кампанию и пришла к нелепому решению удалить генерала Романовского, не останавливаясь даже перед возможностью его убийства.
По роду моей службы, мне пришлось столкнуться с некоторыми фактами, убедившими меня в существовании особой офицерской организации, подготовлявшей это покушение. Было это в период нашего последнего отступления от Ростова, когда Ставка Главнокомандующего все время находилась в поезде.
Приняв необходимые меры охраны, я счел своим долгом доложить об этом генералу Романовскому. Но, чтобы не действовать на его моральное состояние, я не назвал его имя, а указал, что покушение направлено против штаба Главнокомандующего. Доложив затем о принятых мерах, я просил, чтобы лица Главного Командования, со своей стороны, соблюдали осторожность. Генерал Романовский спокойно выслушал доклад и при последующих его репликах я понял, что он хорошо знает, кому эта опасность угрожает… Все это время мы беспокоились за его судьбу, так как мне самому пришлось убедиться, что усиленная охрана действовала, но что осторожность генералом Романовским не соблюдалась.
Невольно возникает вопрос, чем объяснить это фатальнейшее заблуждение, приведшее к трагической гибели одного из благороднейших и лучших бойцов Белого движения. Многие ссылаются на особенности его характера… Не будем отрицать, что в глазах людей, мало его знавших, его холодное, без улыбки лицо, краткость и определенность его ответов создавали ему ложную репутацию надменного и недоступного человека. Но многие ли знали те особые условия огромной работы в Добровольческой армии, где начальнику штаба приходилось решать массу всевозможных вопросов как по военной, так и по гражданской части. По свидетельству его семьи, он мог уделять в сутки не более 4-5 часов для сна. Такая перегрузка работой, в связи с крайне нервным напряжением, вынуждала его строго рассчитывать свое время. Между тем, его приемная всегда была полна и по недостатку времени ему приходилось быть очень кратким, а иногда и не иметь возможности всех принять и выслушать. Такие лица уходили от него с предвзятой мыслью, что он сухой формалист, не подозревая, что этой холодной внешностью было прикрыто горячее, доброе сердце.
О генерале Романовском еще мало сказано, но многие из нас знают его настоящий облик, и мы твердо верим, что рано или поздно, наше свидетельство, наше уважение к его памяти подскажет тем, другим, кто в нем ошибся, чем он был на самом деле и снимет с их совести тяжелый камень упрека за то, что они поверили в неправду.
Пишущий эти строки знал генерала Романовского молодым подполковником Генерального штаба, читавшим лекции в Павловском военном училище, где он пользовался всеобщим уважением как офицерского состава, так и юнкеров. Затем освобождается место начальника 4-го отделения Главного Штаба, ведавшего назначением начальников отдельных частей. Старое русское офицерство знает какую важную роль играло это отделение в жизни русской армии. Поэтому военное начальство всегда было озабочено вопросом выбора лица, которые по своим высоким нравственным и служебным качествам могло бы гарантировать полную беспристрастность и справедливость к представляемым кандидатам. Выбор этот пал на И.П. Романовского. Один из его сослуживцев мне свидетельствовал, что Ивану Павловичу офицеры посылали массу писем с просьбами о всевозможных справках, и просители всегда получали от него ответ. Как то раз, этот его сослуживец зашел к нему домой и застал его за составлением писем и спросил, почему он этим не занимается на службе? Иван Павлович скромно ему заметил, что на он службе не успел, а не хочет задерживать ответ капитану Х из Зарайска, зная с каким волнением ждет его письма и сам капитан и его семья.
Помню его во время войны в должности командира Сальянского полка, где он тоже завоевал себе любовь полка, а своей храбростью и своим ранением оправдал высокие качества строевого начальника. Знаю его и по Быховской тюрьме, когда он разделял участь русских патриотов – генералов: Корнилова, Деникина, Лукомского, Маркова, Эрдели и др. и где, в тиши тюремных стен, намечались пути спасения Родины. Мне хорошо известен круг тех лиц, которым, по своему служебному положению приходилось было сталкиваться с Иваном Павловичем Романовским, и все они признают в нем высокие качества человека и офицера.
В Добровольческой армии, когда Штаб Главнокомандующего был в Екатеринодаре, он как то вернулся к себе в сопровождении двух ребят и со смущенным видом заявил своей жене, что их надо приютить, так как одна незнакомая ему дама, жена офицера, заявила, что она не имеет возможности их кормить.
Будучи отзывчивым к чужому горю, он в то же самое время обладал удивительной выдержкой. Мне рассказывали, как в тяжелый для него день смерти его единственного сына, у него должен был состояться прием каких-то высоких официальных лиц. Во время этого приема Иван Павлович ничем не выдал своих душевных переживаний. Спокойно поддерживал разговор и лишь после ухода приглашенных он дал волю своим чувствам.
Эту выдержку он проявлял и на службе, совершенно игнорируя свое личное «я», там где чувство долга должно было господствовать. Поэтоум он не боялся брать на себя ответственность за начальника в тех случаях, когда этого требовала необходимость сохранить его престиж. Эти редким, столь нужным качеством для офицера Генерального штаба, обладали далеко не все. Генерал Деникин в «Очерках Русской Смуты» описывает такой случай: генерал Дроздовский, человек нервный и вспыльчивый, написал на имя Главнокомандующего рапорт с нападками на штаб в такой резкой форме, что, в порядке дисциплины, Главнокомандующий долен был ответить репрессией, грозившей уходом генерала Дроздовского. Но, Главное Командование отлично понимало, что морально этого допустить было нельзя, ввиду блестящих заслуг генерала Дроздовского. Переживая остро этот эпизод, генерал Деникин поделился своими мыслями с генералом Романовским, который спокойно ему доложил, что все улажено. «Я вчера написал Дроздовскому, что его рапорт составлен в таком тоне, что он не смог его доложить Главнокомандующему». Генерал Дроздовский понял и успокоился. Но этот эпизод дал повод говорить, что генерал Романовский скрывает правду от Главнокомандующего.
Скромные размеры газетной статьи не позволяют здесь привести тысячи других фактов, рисующих реальный облик этого высокопорядочного, честного и благородного офицера.
«В чем же заключается тайна установившихся к И.П. Романовскому враждебных отношений, которые и теперь еще прорываются бессмысленной ненавистью и черной клеветой?» — задает вопрос в «Очерках Русской смуты» генерал Деникин. И отвечает: «Я тщательно и настойчиво искал ответа… Ни одного реального повода – только слухи, впечатления, подозрительность… Служебной деятельностью начальника штаба, ошибками и промахами нельзя объяснить создавшегося к нему отношения. В большом деле ошибки неизбежны. Было ведь, много учреждений, несравненно более «виновных», много грехов армии и властей, неизмеримо более тяжелых. Они не воспринимались и не осуждались с такой страстностью… Но стоит обратить внимание – откуда исключительно шли и идут эти обвинения, и станет ясной их чисто политическая подкладка. Самостоятельная позиция командования, не отдававшего армии в руки крайних правых кругов, была причиной их вражды и поводом для борьбы теми средствами, которые присущи крайним флангам».
История еще скажет свою правду и имя генерала Романовского займет достойное место в ряду создателей Добровольческой армии и творцов ее подвига. Придет время, когда многие поймут ту фатальную ошибку, которая привела к трагической гибели одного из лучших русских офицеров, павшего от руки человека, заблудившегося в сложном хаосе интриг и клеветы, которые оплели его чистое имя.
Молчит тот кто его убил, молчат и пославшие его. И в этом молчании – вся драма, вся бессмысленность и весь позор их преступления.

Запись опубликована в рубрике Статьи с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий