воспоминание М.А. Рычковой.

Бочкарева Мария Леонтьевна, младший унтер – офицер 28го Полоцкого полка – крестьянка Томской губернии, в 1915 году поступила рядовым в 25ый запасной батальон в Томск. Через весьма непродолжительный срок она отправилась с маршевой ротой на пополнение полков. Бочкарева пользовалась среди солдат исключительной популярностью и 9го марта, после убийства фельдфебеля и командира, повела в наступление солдат. Это наступление кончилось победой русских. Два раза Бочкарева была ранена в боях, но неизменно оставалась в строю. Но следующий за этим бой вывел Бочкареву из строя. Она оказалась раненой осколками в бедро и в бессознательном состоянии доставлена в лазарет. Четыре месяца потребовалось на излечение, и сейчас, оправившись, Бочкарева прибыла в Петроград и в первый же день своего приезда посетила председателя Гос.Думы Родзянко, к которому обратилась за разрешением организовать маршевую роту женщин, чтобы послужить примером для мужчин – солдат, многие из которых поняли свободу не так, как ее следовало понимать. «Женщина родила человека, — говорила Бочкарева, — и мы женщины должны показать, как надо спасти родившуюся уже свободу.» Бочкареву можно было видеть на улицах Петрограда в солдатской форме, украшенную многими боевыми знаками отличия. Эта женщина – героиня, которая любя Родину, решила посвятить всю свою жизнь на спасение ее.

(Из журнала Огонек 1917го года)
27го мая 1917 года в московской газете «Русское слово» появилось воззвание Бочкаревой к «русской женщине», которое кончалось словами: «Когда над матерью
занесен нож, тоне спрашивают, кто около – дочь или сын, а спешат спасти ее».
Это воззвание всколыхнуло русских женщин и в Москве быстро сорганизовался 2ой женский батальон союз «Помощь Родины». Со всех сторон потянулись в Москву женщины и девушки. Ехали из Сибири, с Украины. Как батальон, так и Союз быстро разрастались. Первый месяц был сплошным энтузиазмом подъемом духовным и патриотическим. Но второй Бочкаревой не нашлось! Скоро в женский батальон был назначен командиром какой-то допотопный полковник; его сменил другой. Сейчас – же появилась женщина – адъютант, принялись за организацию канцелярии, за вербовку женщин – писарей и канцелярия заработала! Время тянулось. Двадцать пять лучших доброволиц было отправлено в военное Александровское училище батальон пополнялся… И потянулась жизнь в казарме по шаблону: нудно, монотонно, пока полковник Верховский не перевел женский батальон в соседний с мужскими казармы.
Женский союз почему-то был пристегнут к канцелярии генерала Михеева, н-ка военного Александровского училища. Там, конечно, комитет Союза не мог почерпнуть ничего ни оригинального, ни интересного. И так начинания женщин не дали ничего ценного и вызвали только нарекания, глумления и насмешки. А много – бы могла сделать женщина тогда в тылу, в Москве, в дни общей растерянности, произвола и неразберихи, если бы только правильно поняла свою роль и не стремилась так к равноправию.
Вот тогда-то явилась в Москву Бочкарева пополнить свои ряды из московских доброволиц, чтобы вести его снова на фронт. Она приезжала с двумя своими адьютантами: Скрыдловой и Ивановой и остановилась у Л – ской – члена комитета женского союза. Понятно, многие пожелали посмотреть Бочкареву и познакомиться с ней. К нам вышла небольшого роста, полная, белая, миловидная женщина в форме леютного прапорщика, довольно снисходительно приняла нас, удовлетворила наше желание, рассказав кратко свою биографию, показала любопытные следы своих ранений. Ее попросили позвать адьютантов. «Молодцы!» крикнула Бочкарева. Послышались торопливые шаги и в дверях остановились в самой почтительной позе – руки по швам – две доброволицы. «Можете идти!» Налево кругом и адьютанты скрылись.
В канцелярию батальона явились французские офицеры. Весь разговор Бочкаревой с этими офицерами переводился адьютантами Бочкаревой, отлично владевшими французским языком. На желание узнать, что побудило Бочкареву организовать женский батальон, она сказала: «Я знаю, что женщина, как воин, ничего ценного не может дать Родине. Мы – женщины только должны показать пример солдатам – дезертирам, как нужно спасать Россию. Пусть мы все погибнем – лишь-бы они поняли свой долг перед Родиной! Дайте нам больше триумфа, проводите нас с музыкой! Вот что нам нужно – привлечь внимание!»
Потом Бочкарева прошла в казармы, где были рядами выстроены доброволицы и обратилась к ним сначала с патриотическим воззванием, а затем предложила желающим пополнить ее отряды, выйти вперед. Но доброволицы были уже не те. От энтузиазма, жертвенности не осталось следа! Солдаты – соседи сделали свое дело и в женский батальон вступал всякий сброд. Поработали порядочно над разложением женской идеи – не даром батальоны были переведены в мужские казармы.
Послышались свистки, смех, выкрики: «Не хотим идти с тобой! Иди одна умирать! Нам и здесь хорошо!» Все это пересыпалось короткими словами. Картина было отвратительная. Выдвинулось вперед больше двухсот доброволиц: это были все, записавшиеся первыми. Из них много было интеллигентных, которых не могла коснуться пропаганда солдат и прочих ревнителей и которые рвались из казармы. С уходом этих доброволиц женский батальон перестал существовать.
Гнусная цель была достигнута – доброволицы развращены и распропагандированы в большем числе.
Через несколько дней Бочкарева уехала со своим отрядом на фронт, но ехала не так, как хотела и просила. Отряды отправляли с товарной станции, далеко от центра Москвы, с пути, к которому трудно было добраться, и без всяких почестей и проводов. Мы из союза явились, чтобы раздать доброволицам по дорожному пакету. Доброволицы все сидели уже в теплушках, украшенные ветвями. Бочкарева ходила по платформе, заложив руки за спину. Вид у нее был хмурый и недовольный и она неохотно вступала в разговоры. Вскоре после второго звонка, она поднялась на подножку своего вагона, крикнула: «Третий звонок!», откозыряла нам и поезд тронулся под веселые лены доброволиц.
С дороги доброволицы присылали нам письма. Писали о суровой дисциплине, но Бочкаревой и походом были очень довольны.
Как известно Бочкарева и со вторым своим отрядом участвовала в бою под Кревом.
Многие находили и находят смешным и уродливым движение женщин 17го года и смотрят него, как на никому не нужную жертву. Можно ли в то время считать уродливым и неестественным какое – либо движение, когда вся жизнь у нас на Родине приняла такие уродливые формы?
Разве оставлено было женщине то, что считалось ее уделом: семья, дом, Родина? Все было поругано и отнято почти с первых дней свободы.
А сколько женщин загублено, опозорено в эти года! Разве мало их погибло не на фронте, а на своей родной земле? Не лучше было бы и Бочкаревой погибнуть на поле битвы, чем принять ужасную, позорную смерть на Родине, которую она любила до последней своей минуты! В 20м году из советской газеты мы узнали, что Бочкарева расстреляна в Витебске за контрреволюцию.
Что бы не сделал и на что не пошел бы каждый из нас, если бы мог предвидеть грядущее тогда и пережитые потом годы позора, горя, голода и слез.
Живя сначала под тяжелым ярмом там, на Родине, а теперь здесь, на чужбине, утешаешься мыслью, что и все строители «новой жизни» в России, если не погибли, то сидят не лучше нас в чужих краях и считают свои ошибки и промахи.

Запись опубликована в рубрике Статьи с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий