воспоминание М.А. Рычковой.

Якубовская, Мария Александровна.
Приступаю к самой трудной части своих воспоминаний, так как считаю невозможным в свеем очерке обрисовать обаятельный образ Марии Александровны так быстро промелькнувший в моей, да и вообще, в жизни.
Знакомство наше явилось чисто случайным, но случай этот сыграл большую роль в судьбе моей моих близких.
27го мая 1917го года в газетах московских появилось воззвание Бочкаревой к русским женщинам спасать Родину. К пяти часам вечера того же дня небольшая группа женщин с плакатом: «Женщинам дорогу! Женщины вперед!» направилась с бутырок на Скобелевскую площадь. Шествие это привлекло много любопытных, толпа быстро росла и на Скобелевскую площади собралось уже более тысячи человек. Между прочим, это было излюбленным местом москвичей для митингов.
Не успели пришедшие демонстранты в маленькой речи объяснить цель своего выступления, как появились ораторы. Один из них, кронштадтский матрос, взобравшись на постамент одного из фонарей памятника, затянул свою нудную, приевшуюся речь о мире «без аннексий и контрибуций». Пора было уходить. Несмотря на просьбы инженера –организатора уличных митингов, женщины двинулись к Страстной площади, увлекая за собой почти всю толпу. Тут у памятника Пушкина опять начались выступления. Между тем группа около плаката росла. Уже вечером около Триумфальных ворот было решено не оставлять выступления без последствий. Сговорились собраться через три дня на частной квартире. Вот там-то и увидели мы впервые М.А. На собрание явилось около двадцати женщин, из которых был избран временный президиум. М.А. показала свои необыкновенные организаторские способности.

Решено было 3-го июня устроить собрание, для чего был снят Актовый зал на Миусской площади, отпечатаны листовки с призывом к женщине посетить собрание. Листовки эти раздавались по улицам, расклеивались по стенам. 3-го июля собрание состоялось. Зал, вмещавший пятьсот человек, был почти полон.
Впускали только женщин. Начались речи с призывом женщин спасать Родину, помочь воинам, находящимся на фронте, обратив внимание на беспорядки в тылу. Одна из выступавших ораторш, обращаясь к женщинам, обмолвилась фразой: «в борьбе обретешь ты право свое!» Этот эсеровский лозунг произвел впечатление разорвавшейся бомбы. После шума в рядах, к кафедре быстро подошла взволнованная пожилая седая женщина и попросила слова. Это была, только что приехавшая в Москву, политическая ссыльная эсерка Сундукианц. Она начала громить «несознательных» женщин, выступающих так несвоевременно в дни объявленной свободы, говорила против войны и объявляла и плагиат. Речь ее была такой громовой, что одна простая казачка несколько раз поднималась, сжимая кулаки, чтобы побить эсерку и нужно было силой держать ее на месте. Нашлись еще оппонентки. Страсти разгорались… И вот, в это время двери широко раскрылись и в зал вошли парами первые женщины, записавшиеся в женский батальон. Их было около тридцати. На Миусской площади, вокруг здания стали собираться любопытные; солдаты требовали впустить их; поднялся шум. М.А. удалось не только успокоить толпу, но даже вызвать с ее стороны доверительные и восторженные крики.
С этого дня женское движение стало разрастаться. Вероятно, из расклеенных по стенам Москвы листовкам стал известен адрес частной квартиры. Каждый день являлись все новые и новые лица: одни записывались в тыловую организацию, другие в батальон.
Было очень много иногородних, которым негде было остановиться. Тогда отвели им отдельную комнату, среди которой положили матрас и доброволицы пользовались им, как подушкой, раскладываясь вокруг него на ночь. На кухне появился большой котел, а за хлебом ходили в Кремль.
Между тем начались хлопоты о приискании казарм и инвентаря, для чего ходили в Главный Штаб. Батальоны уже существовали. Перед переходом доброволиц в казарму был назначен день и к нам на квартиру явилось шесть врачей для медицинского освидетельствования доброволиц. Тогда доброволиц было уже около двухсот. Конечно, квартира не могла свободно вместить такого количество и доброволицы стояли одна за другой по лестнице и по двору, ожидая своей очереди.
С раннего утра квартира напоминала улей: приходили, уходили, появились машины (соседи очень доброжелательно относились к доброволицам), нашлись мастерицы и доброволицы стали обшиваться. Хлопотами и уменьем М.А. комитет наш быстро был сорганизован. На Учредительном собрании (1-й Ушаковский пер, на Остоженке) был избран постоянный президиум. М.А. была первым секретарем Союза. Появилась своя печать. Насколько велика была растерянность и беспорядок в Москве, можно было судить по тому, что печать эта открыла нам интендантский склад откуда мы получили 1400 аршин материи и 200 пар ботинок австрийского образца; которые были привезены на квартиру. Торопились одеть доброволиц по просьбе капитана Скаржинского к выступлению георгиевских кавалеров. Вскоре после этой демонстрации комитету Союза, было предложено помещение на Арбате в квартире инженера Отрадинского, где находилась тогда «Военная Лига»
Через канцелярию записывались в батальоны доброволицы, которых после записи отправляли для освидетельствования в «Общество врачей специалистов», помещавшееся тут-же на Арбате, против «Военной Лиги».
Средства союза заключались из членских взносов и пожертвований. Несмотря на щедрые пожертвования, средств не хватало и тогда по инициативе М.А. решено было устроить кружечный сбор, который продолжался три дня. На помощь союза для сбора были командированы доброволицы. Через некоторые улицы потянуты были огромные плакаты. Сбор «женщины — солдату» дал больше двадцати трех тысяч. При подсчете присутствовали члены «Военной Лиги». Деньги были положены в Сберегательную кассу на Арбатской площади. Так кончилась созидательная работа союза. Казалось, тут – бы и нужно начать работать, а между тем все свелось на официальную и казенную ногу. После продолжительных прений отправлены были делегатки к Керенскому в Петроград для утверждения устава. В канцелярии, за один из столов сидела «делопроизводительница» на жаловании с журналами «входящим» и «исходящим», накоплялись бумаги и жизнь союза, бившая до сих пор ключом, стала замирать. После сбора среди доброволиц нашлась масса авантюристок. Подстрекаемые со стороны, они являлись и заявляли, что выходят из батальона и требовали крупные суммы, опираясь на то, что сбор проводился в пользу доброволиц. Жалобы их дошли до Совета солдатских депутатов, откуда явился один из членов. Но и он ничего не мог возразить на то, что пожертвования шли совсем на другие цели, а вовсе не на переодевание одного костюма в другой. Правда, вскоре после этого посещения появилась статья в поганой газетке «Солдат», которая уличала Союз в том, что деньги были разобраны комитетом по карманам, но на этом дело и кончилось.
После ухода лучших доброволиц с отрядами Бочкаревой на фронт женский батальон перестал являться главной целью. Стало ясно, что обучение его затянется на месяцы и он не увидит фронта. Ссылались на то, что нужно ждать выпуска женщин – офицеров. На одном из собраний у Генерала Михеева решено было сформировать санитарные женские отряды. Для этой цели было занято под казармы пустовавшее тогда здание фабрики Бужикова. Но к этому времени уже стали назревать в России события, повлекшие за собою октябрьские дни.
Что представлял из себя женский батальон, когда вообще вся русская армия перестала существовать?
Участвовал весь женский батальон и союз на встрече Корнилова. Вокзал был полон, но публика была особая. В это время в Большом театре происходило Государственное совещание и ни Керенский ни кто другой из представителей власти на вокзал не явился. Говорились речи. Особенно хорошая была речь члена Государственной думы Родичева, обращавшегося к генералу Корнилову, как к единственной надежде России. Генерал Корнилов с вокзала поехал к Иверской часовне и обратно. В его автомобиле возвышался во весь свой рост полковник Ген. Штаба Достовалов с георгиевским значком в руках. (Достовалов позже признал советскую власть.)
Вскоре после этого начались в Москве тяжелые дни. Большевики готовились к выступлению. Был тогда подходящий момент выступать женщинам – в батальоне было больше тысячи доброволиц. Но батальон был переведен в соседние с мужскими казармы, распропагандирован и стал совершенно чужд Союзу. В дни выступления большевиков, ему было запрещено покидать казармы и он бездействовал.
После кошмарных дней выступления комитет несколько раз собирался на частной квартире одной из членов Союза. Туда являлись, а многие и жили там, женщины – офицеры и санитарки. Обсуждалась возможность помощи кому бежать на Дон, кому просто — выбраться из Москвы. Таким образом, женское движение, как, вообще, всякое движение было ликвидировано. Начались тайные организации.
Тянулся 1918-год: голод, холод, мор, бесконечные декреты, обыски, расстрелы без конца. С М.А. мы больше не виделись. Я знала, что она ездила с комиссией на закупку муки и, как обещала, привезла 42 пуда для некоторых из членов. Жизнь, между тем, ставила самые ужасные условия: отопление стало, деньги обесценились, цены росли непомерно, квартиры уплотнялись. Мы были лишены последнего удовольствия, так как у нас температура доходила до 5º ниже нуля. Появились карточки. Мы, числящиеся по 4-ой категории получали в день по ¼ фунта черного хлеба. Картофельная кожура и конская требуха казались отличной пищей. Молоко разбиралось еще у вокзала. Около каждого продавца образовывался хвост, который двигался и извивался во все стороны и часто милиционеры стреляли в воздух, чтобы навести порядок. Начались бесконечные и, иногда, бесплодные очереди. Еще у закрытых дверей, во избежание недоразумений, все присутствующие отмечались мелом на спине – «метка антихриста», как называли это в толпе. Дрова раздавались служащими по арендам. Нужно было самой с салазками идти на дровяной двор, самой грузить дрова и отвозить домой. Многие из близких не выдержали голодной и холодной жизни.
13 марта 19-го года случай столкнул меня опять с М.А. Встреча эта спасла меня и некоторых близких от бессмысленного и голодного прозябания.
М.А. была тогда заведующей детским домом (бывший Детский очаг имени М.Н. Муромцевой). М.А., как всегда, с открытой душой пошла на помощь и предложила мне вступить в Детский дом воспитательницей. Паспорт мой тогда был уже уничтожен и она отлично обошла этот вопрос и провела меня в Детский дом заглазно, вручив мне, необходимое по тому времени, свидетельство.
В первый раз, когда я посетила М.А., я застала в ее комнате маленькую кровать, застеленную белоснежным бельем. В кровати сидел изнеможденный худой мальчуган и М.А. кормила его с ложки яйцом сбитым с сахаром. Это был один из питомцев Детского дома, приведенный сюда в таком виде, что, казалось, он доживал последние свои дни.
М.А. выходила его и потом он выровнялся в хорошего мальчугана. За всю мою последующую, очень кратковременную жизнь с М.А. я узнала, что это был ее метод. Каждый малыш, которого приводили в Детский дом, проходил через ее руки. Она держала его в своей комнате до тех пор, пока он не свыкался с жизнью Детского дома и с детьми. Она умела осушать слезы и успокаивать боль.
Дом тогда уже находился на социальном довольствии и стал просто называться «Детский дом дня детей сирот социального обеспечения». М.Н. Муромцева являлась туда лишь гостьей. Дом был отобран у нее на полном ходу с детьми и инвентарем. Частная инициатива в корень пресечена. М.А. осталась заведующей еще с ее времени.
Детский Дом сначала поразил меня своей неприглядностью.
Дети в большей своей части встретили недружелюбно. Некоторые из них посещали еще учебные заведения, нотам почти не учились и охотно сидели в Детском доме.
Все мысли были направлены на еду. Продовольствие в 19-м году выдавалось то много, то ничего. Приходилось обходиться своими средствами. Помещение для 50 детей было мало и находилось на 4-ом этаже. Но постепенно жизнь налаживалась. Обходили Совет и принимали детей по своему выбору. Дети подобрались прекрасные и вскоре между ними и нами образовался очень тесный союз и те три с половиной года, которые я провела в Детском доме, являются для меня единственным светлым воспоминанием, вывезенным из советского рая. Мы вели систематические занятия с детьми и вокруг нас сложился прекрасный кружок лиц, отдававших весь свой досуг детям. М.Н. Муромцева, до самого своего отъезда в Париж, посещала нас, обучала детей пенью, режиссировала детские спектакли, для чего привлекала в Дом много интересных лиц. Вообще, искусство процветало там! Мы все мечтали, что российский кошмар скоро кончится и можно будет воплотить в жизнь идею устройства целого городка детей сирот. Кажется, это была идея ее покойного мужа и мелась земля под Москвой. Духовная пища для детей была так обильна, что они стойко переносили и голод, и холод. Иногда в течении нескольких месяцев подряд отпускалось одно пшено, селедки и ржаной хлеб. Борьба с насекомыми была невозможна, так как мыла почти не выдавалось.
Прислуга или, как она называлась тогда «технические служащие» почт враждебно относились к детям и нам, всячески старая подчеркнуть свое «равенство». М.А. умела каждого их них поставить на свое место.
Но недолго продолжалась наша дружная жизнь. И работа. В одно со мной время в Детском доме стал бывать общий знакомый, присяжный поверенный Б. Бывший плехановец, в это время он являлся, как мы «беспартийными» т.е. врагом большевиков. Он работал в тайной организации, с которой и мы были связаны, обладал необыкновенным даром слова, получивший в свое время известность в Москве, при большевиках сидел в тюрьме; ездил по тайным делам организации по России и был, конечно, некоторого вида «героем» в наших глазах. Много интересных вечеров провели мы в нашем тесном кружке. Скоро М.А. стала его невестой. Это случилось совершенно не вовремя и некстати. В конце августа в Москву приехал агент Колчака. Под фамилией никому ничего не говорящей. Он вошел в связь с Б., бывал у него и часто даже ночевал. Как-то Б. взволнованный прибежал в Детский дом, собрал нас и заявил, что по всей Москве идут обыски и аресты, что он сам сейчас спасся, выпрыгнув из окна второго этажа здания, где помещалось книгоиздательство «Задруги», и что все, находившиеся там, арестованы. Сам он должен скрываться, но, что необходимо предупредить некоторых лиц о происходящем. М.А. должна была идти на его квартиру и предупредить «Василия Васильевича». Напрасно я убеждала ее, что ходить не имеет смысла, что «В.В» или скрылся или схвачен, так как за квартирой давно следили. Она решила идти. Вместе с ней пошла моя дочь, но около дома М.А., вручив ей кое-какие бумаги, посоветовала не подниматься на четвертый этаж, а подождать на улице. Через четверть часа показалась М.А., окруженная красноармейцами. Дочь со Знаменки следуя издали, проводила М.А. до Лубянки т.е. Чрезвычайной комиссии и прибежала в Детский дом заявить о случившемся. На другой день М.А. была переведена в Бутырки. Две недели она сидела там, а друзья принимали меры к ее освобождению. Носили ей по назначенным дням «передачу» и получали от нее записки самого бодрого содержания; в одной из них она писала: «обо мне не беспокойтесь: сижу в самом лучшем, московском обществе». Как потом нам передавали, она в тюрьме пользовалась общими симпатиями, ее все баловали и прозвали «красным солнышком». От тюремных ее знакомых мы узнали о том, что ее очень часто водили на допрос и как смело она вела себя там. Это, вероятно, ее и сгубило. Через две недели ее перевели опять на Лубянку и на другой день, в день Рождества Божьей Матери она была расстреляна в числе 75. По всей Москве был расклеен скорбный список. О ней было сказано: №25. Якубовская, Мария Александровна, 23 лет, кадетка, была в связи с агентом Колчака. («В.В.», между прочим, благополучно выехал из Москвы) В этот же день были расстреляны Щепкины, Алферовы и др. Пробовали хлопотать о выдаче тела М.А., но напрасно.
Через несколько дней после смерти М.А. произошел взрыв в Гнездиковском переулке. Виновного не нашли. Бомба была брошена с дерева в окно комнаты, где заседали комиссары. Носился слух, что этот взрыв был местью за смерть М.А.
Б. остался жив и невредим. Несмотря на все угрозы, он ничего не предпринял, некоторое время жил в Москве, потом выехал и читал где-то лекции по истории фабричным рабочим.
После ареста и смерти М.А. мы долго ждали обыска в Д.Д., но его не было. Мы сами сделали перемещение в своем коллективе и продолжали работу в Д.Д. Перебывали у нас тайком и урывками несколько лиц из отдела Народного Просвещения, чтобы взыскать свое сожаление и сочувствие – и там у нее были друзья.
Незадолго до ареста, М.А. предлагали вступить в кинематографическую студию. Со своей выдающейся внешностью и способностями, она, вероятно, заняла бы одно из первых мест в созвездии Холливуда, но лихолетье нашей Родины звали ее совсем к другой деятельности и она отклонила это предложение.
5. Попова, Вера Алексеевна.
Вера Алексеевна происходила из очень богатой семьи Лушниковых, кяхтинских чайных торговцев. С ранней молодости увлекалась общественной деятельностью, страстно любила русский народи была «народницей». Во время знакомства с нами она сильно поправела и, хотя не проявляла особой религиозности, жила по завету Спасителя, всей своей жизнью исповедуя первую его заповедь: «Возлюби ближнего, как самого себя».
В нашем кружке она появилась вскоре после первого собрания. В квартире жизнь била ключом: около двадцати доброволиц жило у нас и каждый день собирались члены для осуждения текущих дел.
Вера Алексеевна вся отдалась доброволицам, кроила, шила с ними, входила во все нужды и мелочи жизни и объявила, что сама пойдет с ними на фронт в качестве сестры милосердия. (Ей тогда было 50 лет) Мы часто подтрунивали над ней, когда видела, как она старалась не отставать от женского отряда, тренируя себя для будущих походов. Маленькая, тщедушная, болезненная, с очень плохим зрением, она выказывала необычайную выносливость и терпение. За короткое существование женского батальона, три доброволицы были сброшены под колеса трамвая. В.А. облекалась в костюм сестры и проводила дни и ночи около несчастных, стараясь смягчить их предсмертные мучения.
Ко всему немецкому она относилась более чем подозрительно и на одном из собраний нам пришлось расстаться с одной из очень ценных членов – Блюмер за то, что та отрицательно относилась к женскому батальону и была за тыловое движение женщин. Это время совпадало с посещением нашего собрания капитаном Скаржинским и В.А. настаивала, чтобы Блюмер на нем не присутствовала. Несколько раз Блюмер пыталась выйти с нами на связь; но В.А. твердила только одно: «немка-провокаторша», прося голосовать против нее. Так и не пришлось узнать: права ли была В.А.
Позже мы слышали, что Блюмер пыталась организовать женский кружок, но для какой цели? Через пять месяцев все провалилось в бездну мрака и насилия!
С первых дней войны все симпатии В.А. были направлены на военных и их семьи. «Родина в опасности» — этого было довольно, чтобы бросить все свои былые увлечения. Она удивлялась подвигу женщин и до конца твердила о том, что в подвиге этом было только «благородство».
Она была одним из самых ревностных членов Союза. По просьбе Капитана Скаржинского присутствовала, в числе трех членов Союза, на свидании капитана Скаржинского со Смидовичем в Московской гостинице. Скаржинский просил, чтобы Совет рабочих и солдатских депутатов не чинил никаких препятствий демонстрации георгиевских кавалеров. Смидович сказал, что этот день будет «историческим» и народ сам покажет свои симпатии; но при этом заявил, однако, что фабрики и заводы будут работать, что ни один рабочий не выйдет на улицу, чтобы никаких призывов и прокламаций не было, что за этим будут следить. Все ночь члены Союза просидели за работой, приготавливая значки и повязки для всех георгиевских кавалеров. На другой день в 7 часов утра назначен был сбор в гостинице «Бристоль» на Скобелевской площади. Дом Советов безмолвствовал. Перед выступлением духовой оркестр не явился. Оказалось всем оркестрам еще накануне запретили участие в демонстрации. После долгих поисков, наконец, был найден небольшой, захудалый, частный оркестр. Шествие, несмотря на все запреты и преграды, вышло грандиозным, но, конечно, не достигло своей цели. Когда демонстранты вернулись на площадь, окна и двери дома Советом были плотно закрыты, балконы пустовали и только сквозь стекла были видны любопытные лица. Долго еще не расходились на площади толпы народа. Вот тогда-то из дома Советов вышли и замешались в толпу провокаторы, возбуждавшие присутствующих и настраивающие против войны и георгиевского креста.
Не менее грандиозной была демонстрация на похоронах юнкеров военного Александровского училища; жертвы подавления беспорядков в Нижнем Новгороде. Это были не трупы, а останки, растерзанных озверелой толпой юнкеров. Процессия растянулась по всей Тверской. На братском кладбище собралось тысячи народа. Перед цинковыми гробами устроен помост, с которого говорились речи. Выступали и от нашего Союза. Подавляющей была речь присяжного поверенного Б., который силой своего красноречия вызвал слезы у всех присутствующих.
Сильно волновалась В.А. в день отъезда на фронт с Бочкаревой наших доброволиц. Все вышло не так, как предполагала В.А.. Несколько дней закупались и заготавливались дорожные пакеты для отъезжающих. Вера Алексеевна все годы любовно хранила все письма доброволиц с дороги и с фронта и, вообще, все свидетельства, касающиеся женского движения.
В страшные октябрьские события, она бесстрашно ходила по городу под обстрелом в костюме сестры носила пищу в Александровское Училище, ухаживала за ранеными и поддерживала связь между Училищем и выступающими. Ее же усилиями были уничтожены списки и книги нашего Союза и когда большевики проникли в помещение, (тогда уже на Арбате, над обществом врачей специалистов) они ничего не нашли кроме библиотеки московского общества «Вестники Самообразования», в котором мы работали и которые приютили у себя.
В начале 18-го года она провела моего мужа – Ген. Штаба Генерал- Лейтенанта Рычкова, вернувшегося с фронта, в тайную организацию: «Защита Родины и Свободы». Муж возглавил там военную часть. В мае 18-го года муж получил задание организовать переворот в Казани. Полковником Перхуровым был устроен переезд мужа и генерала Панова в Казань; вскоре после отъезда мужа, таким же образом был отправлен мой сын штабс-капитан артиллерии и потом племянник Корней Гершельман. Таким образом, они избежали позорнейшей «регистрации офицеров» 1918-го года. Тысячи офицеров был собраны в Александровском Училище, где просидели несколько дней в ужасных условиях, набитые туда до отказа. Охрана состояла из китайцев и латышей. По Москве ходили самые тревожные слухи, потому с утра под стенами Училища собрались близкие заключенных. Чтобы разгонять собравшихся, охрана стреляла в воздух. Выпускали заключенных по ночам в одиночку.
После переворота в Казани во всем стенам Москвы и в газетах были напечатаны приказы мужа о принятии мер против выступления коммунистов. Муж был объявлен вне закона, как враг народа. После отступления белых из Казани, я три дня не имела вестей от мужа и, наконец, из совершенно случайных источников узнала, что он был командующим войсками тюменского округа, а после крушения армий Колчака ему удалось добраться до Харбина.
Хотя оставаться в Москве было опасно, но, видимо, по божьей воле, нас не тронули. Три с половиной года я прослужила в Детском доме, до августа 23-го года работала в школах и только в 25-м году, когда всплыло дело Савинкова, хватились и нас, но мы были уже в Маньчжурии.
Близкие телеграфировали, чтобы мы больше не писали. С того времени прекратилась вся переписка с Москвой: перестали даже писать питомцы Дома, с которыми у меня была самая оживленная переписка.
За время пребывания нашего в Москве, В.А. заботилась о нашей семье, делилась последним и часто выручала в дни голода. С поступлением моим в Детский дом, она весь свой досуг посвятила детям. В.А. в совершенстве владела тремя языками и ввела в Детском доме систематические занятия. Таким образом нам удалось много детей провести в старшие группы, воспитывая их тайком в страхе Божьем. С самым теплым чувством вспоминаю я детей, прошедших через наши руки и думаю, что это ужасные года не вытравили из их душ добра и света. Кружок наш мечтал о создании идеального Детского Дома для детей сирот. Как нужны будут эти дома для миллиона беспризорных детей в дни возрождения России. Уцелеют-ли только работники?
В 21или 22-м году В.А. окончила педагогические курсы на английском языке и была приглашения читать лекции в Академии Генерального Штаба. Кроме того, она работала в библиотеке последнее время работала над составлением грамматики английского языка для обучения русских.
Очень ограниченная в своих потребностях, она весь свой паек и заработок отдавала нуждающимся. Многих она поддерживала!
Ее семья, как и она сама, была высококультурной: муж литератор, раньше имел свою газету в Омске, потом работал, а одно время был редактором, в «Русских ведомостях», сын юрист, литератор.
В 23-м году мне удалось, как школьному работнику, взять годовой отпуск на выезд в Харбин и пришлось надолго, а может быть навсегда расстаться с друзьями. Из случайного письма из С.С.С.Р. я узнала о смерти В.А.
Переходя через улицу, она попала под автомобиль, была смята и в тот же день скончалась.
Перед моим отъездом в Харбин В.А. очень просила меня написать о женском движении. Выполняю ее желание много лет спустя по памяти, не имея под рукой никаких свидетельств. Все документы и переписка мои погибли еще в С.С.С.Р., а переслать свои В.А. не нашла, видимо, возможным.

Запись опубликована в рубрике Статьи с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий