Русское общество перед Великой войной 1914−17 гг.

Обратимся к столь недавнему печальному нашему прошлому. Русское общество… Эта уже не та компактная, монолитная, единая масса, прослоенная дворянством, служилым и поместным, какая была перед Отечественной войной 1812 года. Крестьяне были не одни. Подле них выросла громадная городская армия рабочих. Появилось целое сословие людей, не имеющих ни обственности, ни определенных занятий, — пролетариат. Крестьянство, рабочие и пролетариат получили все обыч-
ные свойства психологической толпы — подражательные наклонности, способность ко внушению и легкую возбуди-мость, импульсивность.
Крестьяне только что прошли через искушение погромов, грабежей и убийств 1905-го года. Они еще не забыли об этом и не успокоились. Так недавно были пожары усадеб и карательные экспедиции с расстрелами и порками. Молодежь выросла на этом и этого не забыла к 1914-му году. Она была
уже развращена. Не в лучшем положении были и рабочие. Забастовки только что закончились. Рабочие потрясали столицы и города, — они сознали себя силою.

Средств внушения этой толпе каких угодно идей было много. Газета широко проникла в деревню и в рабочие кварталы. Для малограмотных всегда находились толкователи и учителя из интеллигентной молодежи, устремившейся «просвещать» народ. Настроение этой молодежи и
большинства самой интеллигенции было антипатриотическое. Слово «патриот» было оскорбительно. К нему постоянно приклеивали приставку «ура», либо присловье «квасной» — «ура-патриот», «квасной патриот». Любить Родину становилось неприличным.
Один весьма крупный писатель отозвался о России — «самая печальная страна в мире». Или он не знал России, или он ничего не видел, кроме России.
Народ с одной стороны возвеличивали, с другой затаптывали в грязь. «Мы ни к чему не годные люди. Кишка у нас тонкая. Чуть постреляли — и в кусты.»
Интеллигенция, шедшая «просвещать» народ, не забывала и армии. В рассказе М.Горького «Солдаты» описывает-ся, как девушка «просвещает» солдат, поставленных для охраны имения. Какого рода мысли витали в это время в головах тогдашней молодежи, как она относилась к России
и армии, в каком духе просвещала она народ, что она готовила и к чему стремилась, можно видеть из следующих слов Назанского, одного из героев Купринского «Поединка».
«Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и глубже
проникает оно в них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам, во имя чести
мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже теперь непоправимая вина. Это то, что мы слепы и глухи ко всему. Давно уже, где-то вдали от наших грязных вонючих стоянок совершается огромная, новая светозарная жизнь. Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли. Как в последнем действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья, и из-за них уже видится ослепительное сияние. А мы, надувшись, как индейские петухи, только хлопаем глазами и надменно болбочем: «Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!» И вот этого-то индю-
шечьего презрения к свободе человеческого духа нам не простят во веки веков…
Да наступает новое, чудное, великолепное время. Я ведь
много прожил на свободе и много кой-чего читал, много
испытал и видел. До этой поры старые вороны и галки вби-
вали в нас с самой школьной скамьи: «Люби ближнего, как
самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет суть
первые достоинства человека». Более честные, более
сильные, более хищные говорили нам: «Возьмемся об руку,
пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим
светлую и легкую жизнь». Но я никогда не понимал этого.
Кто мне докажет с ясной убедительностью, — чем я связан
с этим, черт бы его побрал! — моим ближним, с подлым
рабом, с зараженным, с идиотом? О, из всех легенд я более
всего ненавижу — всем сердцем, всей способностью к пре-
зрению — легенду об Юлиане Милостивом. Прокаженный
говорит: — «Я дрожу, ляг со мной в постель рядом. Я озяб,
приблизь твои губы к моему смрадному рту и дыши на ме-
ня.» Ух, ненавижу! Ненавижу прокаженных и не люблю
ближних. А затем, какой интерес заставить меня разбивать
свою голову ради счастья людей тридцать второго столе-
тия? О, я знаю этот куриный бред о какой-то мировой душе,
о священном долге… Любовь к человечеству выгорела и
вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет но-
вая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до
конца мира. Это любовь к себе, к своему прекрасному телу,
к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих
чувств»… «Кто вам дороже и ближе себя? — Никто. Вы —
царь мира, его гордость и украшение. Вы — бог всего жи-
вущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принад-
лежит нам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравит-
ся. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над
вами никого нет и никто не равен вам. Настанет время, и ве-
ликая вера, в свое я осенит, как огненные языки Святого Духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни
господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни за-
висти. Тогда люди станут богами. И подумайте, как осме-
люсь я тогда оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в
котором я чувствую равного себе светлого бога? Тогда
жизнь будет прекрасна. По всей земле воздвигнутся легкие,
светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не оскорбит
наших глаз, жизнь станет сладким трудом, свободной нау-
кой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником. Любовь, освобожденная от темных пут собственности, станет светлой религией мира, а не тайным, позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми, сильными и красивыми, одетыми в яркие, великолепные одежды. Так же, как верю в это вечернее небо надо мной, так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!…”*
Эти Ницшеанские идеи, преломившиеся по-русски, написаны почти за двадцать лет до Великой войны. Они были общи тогдашней Русской литературе и театру. Вы найдете такое же презрение к серому «мещанству» обыденной жизни и такое же мечтательное устремление к какой-то необычайной, светлой, легкой жизни, которая должна наступить как-то сама собою через сто, двести лет, в произведениях Леонида Андреева, Горького, Сологуба и особенно в пьесах Чехова. Ими жило Русское образованное общество, на их мечтательной, акварельной никчемности
создавались новые течения театра.
Русское общество к началу великой войны было точно
чем-то утомлено, искало чего-то нового, ожидало чего-то
необычайного. Оно жило в каких-то сумерках. Оно не жаждало побед, оно готово было к поражениям, ожидая за ними светлую новую жизнь. Эти мысли были ему внушены. Оно восприняло их. Наша молодежь предвоенного времени ждала той бури, которую воспел М.Горький в стихотворении в прозе «Буревестник»…
“…Буря! Скоро грянет буря! Это смелый буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: пусть сильнее грянет буря…” Это ожидание бури, это желание бури, а не победы над врагом, постепенно, с непостижимой силою и быстротою, охватывало Русское общество во время самой войны. Оно веяло с газетных листов, оно звучало с трибуны Государственной Думы, оно смотрело с экрана кинематографа, оно говорило со сцены театра, и общество постепенно обращалось в психологическую толпу, импульсивную, невменяемую, легковерную, восприимчивую, то верящую в свои силы, то отчаивающуюся и легко падающую духом. Внушать такому обществу стало легко и чем невероятнее была внушаемая ложь, тем легче ей верили. (Распутин, сепаратный мир с Германией, измена генералов, шпиономания и т.д.).

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий