Ужасы войны

Война полна ужасов, от которых стынет кровь и холодеет мозг. После каждой войны ее участники говорят: нет, того, что мы пережили, уже не в силах будут пережить наши сыновья и внуки. Лермонтов, описывая Бородинское сражение, говорит:
…Вам не видать таких сражений,
Носились знамена, как тени,
В дыму огонь блестел,
Звучал булат, картечь визжала,
И ядрам пролетать мешала
Гора кровавых тел…

Увы — сыновьям и внукам достаются ужасы еще большие, ужасы неслыханные… В эту войну есть и страшные, как выходцы с того света «gueules cassees» — «разбитые морды» — люди с разбитыми снарядами и прикладами лицами, изуродованные до неузнаваемости, такие, какие ужа-
сали в прошлые войны рукопашных схваток, и есть отравленные газами.
В грядущей войне наших детей ожидают еще большие ужасы. В прошлую войну мы только пробовали газы, только начинали воздушное единоборство, эту страшную дуэль,
где нет ранений, а есть только смерть часто для обоих противников. В грядущей войне нас ждет много нового, ибо мысль человека, гонимая чувством самосохранения, заставляет изобретать все новые и новые средства истребления.

Против первобытного человека, вооруженного только кулаками, да зубами, вооружаются дубиною, палицею, ослиною челюстью, на человека с дубиной идут с пращею и камнем, изобретают лук и стрелы, мечи и сабли, арбалеты, метательные машины, ружья, пушки… И так до аэропланных бомб, удушливых газов и фиолетовых лучей, — все для того, чтобы убрать от себя подальше противника.
Война становится все ужаснее. Точно в насмешку над человеком, она требует именно его участия в бою, непосредственного, личного, и как бы ни сильна была военная техника, как бы ни умели войска наступать огнем, — люди должны быть воспитаны так, чтобы они были готовы к рукопашному бою.
“…В эпоху Суворова, когда бои решались исключительно
шоком холодного оружия, — пишет генерал Головин в своем
последнем труде «Мысли об устройстве будущей Российской
вооруженной силы», — подготовка нашего отличного матерь-
яла была очень проста: она ограничивалась обучением ко-
лоть штыком, пикой, рубить саблей. Ныне условия усложни-
лись. Несомненно, что подобное обучение имеет педагогиче-
ское значение, чтобы заставить бойца не бояться последнего
момента сближения — рукопашной схватки.»
То, что открывается за завесою боя, смущает человече-
ский дух, и нужно что-то необычайно высокое для того, что-
бы человеческая душа превозмогла страх перед тем, что
представится ее телесным очам.
Вот как описывает штабс-капитан Попов результаты ар-
тиллерийского огня немцев 4-го июля 1915 года у фольвар-
ка Заборце:
“…К 4—5-ти часам дня немецкий артиллерийский огонь
начал ослабевать. Я подошел к командиру 2-го батальона,
подполковнику Пильбергу, и мы с ним пошли в окопы рот 3-
го батальона ознакомиться с разрушениями и потерями.
Картина, представившаяся нам, была невиданно ужасна
и леденила кровь. В окопах сидели уцелевшие гренадеры.
Все они казались ненормальными. На вопросы или совсем
не отвечали, или отвечали невпопад. Козырьки частью бы-
ли пробиты, частью обрушены, местами был совсем снесен
бруствер и для того, чтобы пройти к окопу, нужно было на
минуту показаться совершенно на открытом месте. Из-под
обломков укрытий и обваливавшейся земли торчали руки,
ноги, стены окопов залиты сплошь кровью и усеяны мил-
лионами собравшихся Бог весть откуда мух. Вот лежит гре-
надер, буквально изрешеченный бесчисленным количеством попавших в него пуль, но он еще жив, а вынести его
нельзя, — ходы сообщения засыпаны. Поодаль лежит труп
гренадера без головы. Выходит подпоручик Аборин, в руках
у него дистанционная трубка тяжелой немецкой шрапнели,
еще теплая. «Вот, — говорит он, — пробила дверь моего
блиндажа и чуть меня не убила.” Состояние духа у всех
подавленное.»*.
Переживания бойцов в гражданскую войну были еще бо-
лее ужасными. Некий поручик под Майкопом рассказывал:
«Я три года провел на той, большой войне и чувствовал
себя все-таки человеком. По крайней мере, ни разу не за-
был, что я человек. А тут забыл… Иногда колешь штыком,
на минуту остановишься и задумаешься: человек я или
зверюга? Образ человеческий теряем… Не судите нас… На
большой войне мы штыковые схватки наперечет помним.
Одна, две, три и достаточно… Годы о них рассказывать.
Только и помним их, а остальное на той войне было такое
серое, обыкновенное: сидим и постреливаем; убиваем или
нет, — не знаем, не видим. А знаете, что здесь происходит?
Здесь ад. Здесь то, от чего можно умереть, увидевши раз.
Мы не умираем, потому что привыкли и совершенно убили
в себе человека. Мы пять месяцев подряд ежедневно, еже-
часно идем штыковым боем. Только штыковым, ничего дру-
гого. Понимаете, — пять месяцев видеть ежедневно, а то и
два, три раза в день врага в нескольких шагах от себя,
стреляющим в упор, самому в припадке исступления зака-
лывать несколько человек, видеть разорванные животы,
развороченные кишки, головы, отделенные от туловищ,
слышать предсмертные крики и стоны… Это непередавае-
мо, но это, поймите, так ужасно. А между тем, все это стало
для нас обыкновенным. Я в воде вижу постоянно кровь и все-
таки пью. Иду и замечаю, что пахнет кровью, или трупом, а
мне все равно. Когда я почувствую на своей груди штык, я не
испугаюсь. Это так для меня обычно. Я даже знаю, какие боли
от штыка. Иногда, когда безумно устанешь, мыслей в голове
нет, а нервы дрожат, как струны, безумно хочется этого штыка или пули. Все равно ведь рано ли, поздно ли… Разве мож-
но уцелеть в этой войне?..»*
Какое же средство помочь человеку превозмочь все эти
ужасы войны и заставить его через них и, невзирая на них,
идти к победе?
Научить человека победить смерть — самое лучшее
средство сделать его равнодушным к страху. Ибо выше
всего именно страх смерти, страх неизвестности по ту сто-
рону бытия. Человек цепляется за жизнь, потому что он не
знает смерти. Всего неизвестного человек боится. Но, если
человек уверует в то, что его мыслящее и чувствующее «я»
со смертью не погибнет, — будет ли это загробная «жизнь
бесконечная» христианства или Магометов рай, или Будди-
стское перевоплощение души в новое существо для новой
жизни, — все равно эта вера поддержит дух в минуты смер-
тельной опасности и даст мужество смело умереть. Тогда
чего же бояться на войне, если я не боюсь смерти? Ран, уве-
чья? Но все это преходящее, за всем этим не смерть, но но-
вая жизнь.
Жизнь!.. Этим все сказано. Такая вера дает утешение при
виде гибели близких, боевых товарищей, тех, с кем жил и слу-
жил и кого полюбил больше родных.
В этом громадное значение всякого религиозного
воспитания и в этом ужасное, разлагающее государство и
его армию влияние атеизма и равнодушия к религии…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий