Храбрость

Храбрость, по большей части, является, как совокупность работы ума, воли и чувства, или в полном их объеме, или частично. Храбрость является иногда как следствие умственного расчета, иногда как следствие сознательной выучки, иногда как следствие высокого подъема благородных чувств, вызывающих презрение к опасности и смерти.
Как трусость, так и храбрость бывают разнообразны и многогранны. Бывает храбрость разумная и храбрость безумная. Храбрость экстаза атаки, боя, влечения, пьяная храбрость, и храбрость, основанная на точном расчете и напряжении всех умственных и физических сил. Храбрость рядового бойца существенно отличается от храбрости старшего начальника, и храбрость старшего начальника, часто стоящего далеко от физической опасности, должна выливаться в гражданское
мужество взять на себя ответственность за жертвы и за пролитую кровь, а в случае неудачи, — за позор поражения. Качество, к сожалению, такое редкое среди высших начальников, более редкое, чем рядовая храбрость.
Бывает храбрость отчаяния, храбрость, вызванная страхом смерти или ранения, или страхом испытать позор неисполненного долга.
В боях под Краковом, у Скалы, в ноябре 1914 года я с 10-м и 13-м Донскими полками задерживал наступление австрийцев, находясь на левом фланге 1-й гвардейской пехотной дивизии. Бой шел в спешенном порядке. Мы лежали в большой близости от противника, поражаемые жестоким ружейным огнем. Вдруг сотня 13-го полка, есаула А. встала и без приказа, по личному почину, бросилась на ура, захватив участок позиции и взяв пленных. Поступок А. меня удивил. Это был человек тихий, ленивый, не способный на порыв, на риск, притом человек многосемейный. Когда я спросил его, как это вышло, он ответил: — «Мы так сблизились, что я увидел, что они меня сейчас атакуют. Уйти назад нельзя. Весь скат под обстрелом. Мне стало так страшно, что я выхватил шашку и бросился с криком ура вперед. Казаки меня поняли. Забросив ружья за плечи, они бросились в шашки*. Должно быть, и австрийцам было также страшно. Они сейчас же сдались. Соседние сотни рванули за мною, и австрийцы убежали…” Это была храбрость отчаяния, подсказанная разумом и чувством страха неизбежности смерти, если не действовать.

29-го мая 1915 года 2-й кавалерийский корпус с приданными ему частями Саратовского ополчения сдерживал наступление австрийцев, переправлявшихся у Залещиков и Жезавы через Днестр. Я с утра занимал спешенными всадниками 2-го Дагестанского, Ингушского и Чеченского полков
и батальоном Саратовского ополчения заранее приготовленные окопы, без проволочного заграждения около станции Дзвиняч. Сзади меня, верстах в пяти, в местечке Тлусте-Място, находились штабы 2-го кавалерийского корпуса и Кавказской Туземной дивизии, командир корпуса барон Раух и начальник Кавказской Туземной дивизии Великий Князь Михаил Александрович. Берег Днестра у Залещиков охранялся Черкесским конным полком и ополченцами генерала Мунте; весь день шел вялый артиллерийский огонь, и туземцы и ополченцы держались. Под вечер, когда мне прислали конную бригаду Заамурской пограничной стражи
(8 сотен), которую я поставил в резерве в балке, за станцией Дзвиняч, на шоссе в Залещики, — бой совсем затих.
Вдруг левее меня, на участке генерала Мунте начался
сильный беспорядочный огонь. Вслед за тем ко мне прискакал прапорщик Заамурец, бывший в разъезде для связи, и доложил мне, что черкесы под напором австрийцев покину-
ли Залещики. Австрийцы переправились через Днестр у
Жезавы и Залещиков, сбили ополченцев и громадными си-
лами наступают вдоль шоссе на Тлусте. Они не более, как
в двух верстах от Дзвиняча. Это было так грозно, так не-
ожиданно и так ужасно, что я не поверил прапорщику.
Местность между мною и Залещиками была ровная, по-
крытая полями с только что зазеленевшими пшеницею и
овсом. Она сначала очень полого поднималась, потом так-
же полого спускалась к Днестру. Перегиб скрывал от меня
Залещики и то, что было перед ними. Я вскочил на лошадь
и в сопровождении одного всадника, урядника Арцханова,
поскакал к Залещикам.
У меня было это драгоценное право начальника лично по-
ехать на место боя и своими глазами убедиться в размере
опасности.
Едва я вскочил на перегиб, я увидел ужасное зрелище. В
версте от меня жидкою цепью, понуро шли ополченцы. За
ними шестью цепями шли австрийцы. Все поле казалось бы-
ло покрыто ими. Они шли, стреляя на ходу по ополченцам. Их
пули долетали до меня.
Напряжением воли я заставил работать мысль для оцен-
ки положения. Это продолжалось несколько секунд. Стоять
на лошади под пулями — дело неприятное. Ополченцев не
остановить… Туземцев, если их двинуть вперед, на что рас-
считывать нельзя, слишком мало. Мой левый фланг обнажен.
До Тлусте Място, где находятся Великий Князь и Командир 2-
го кавалерийского корпуса, пять верст — около часа хода.
Если я пошлю туда донесение — там будет спешная запряж-
ка больших обозов, там будет — паника. Следовательно — позор неизбежен. Единственное средство — противопоставить пешей наступающей части конную атаку — атаку беше-
ную, людьми, которые еще войны не знают. Такие люди у
меня есть — Заамурская конная бригада, предводительст-
вуемая моим старым другом, доблестным генералом Черячу-
киным. Он не задумается атаковать, если будет знать обста-
новку, но рассказывать ему обстановку нет времени. В моем
распоряжении те 20 минут, которые нужны австрийцам, чтобы
дойти до станции Дзвиняч — вот тот ураган мыслей, который
примчал меня к решению броситься в конную атаку на нерас-
строенную победоносную пехоту.
Повторяю — это продолжалось несколько секунд. Я по-
вернул свою чистокровную (Лазаревскую) «Одалиску» и, уже
не думая об Арцханове, через две минуты был у станции
Дзвиняч, где находился генерал Черячукин.
Когда я скакал, в моем мозгу молоточки отбивали —
идут… идут… идут…
Казалось, я слышал шаги австрийских цепей.
Я не ошибся в моем друге генерале Черячукине. Ни рас-
спросов, ни требования ориентировки… Он меня понял сра-
зу. Лицо его стало бледным. Вероятно, и я не был красен.
Помню сердце отчаянно колотилось — Идут… идут… идут…
— Садись на лошадь и скачем к бригаде. Четырьмя сот-
нями атаковать.
Бригада стояла в балке за шоссе. Маленькие белые мон-
голки точно снегом покрыли балку. Между ними стояли рос-
лые молодцы Заамурцы в свежих зеленоватых рубахах,
еще не тронутых походом и войною.
Помню: когда подошли командиры полков, еще пешие, уз-
нать в чем дело, мелькнула мысль удлинить и поставить усту-
пом сзади, четырьмя сотнями, пешую цепь. Неосознанная, к
счастью, тогда и никому невысказанная мысль: «а если не
удастся конная атака?»
Было назначено 2 сотни 3-го полка и 2 сотни 4-го полка.
Наскоро была указана обстановка и показаны от рубежа до
рубежа боевые участки.
Остальные: по коням! садись!
Эта команда прозвучала уже уверенно. Такая знакомая, столько раз в мечтах повторенная ко-
манда. Ряды колыхнулись. Звякнули пики о еще свободные
стремена. Зеленовато-серые Заамурцы накрыли белых
монголок. Снимали фуражки, крестились.
Знали: — атака!
Черячукин подавал команды и вел сотни за мной.
— Строй взводы!
Как только взводы подтянулись, скомандовал:
— В резервную колонну! марш!
— В линию колонн! марш!
Шли рысью. Еще было тихо, и впереди краснело небо. За-
катное солнце опускалось за Днестр. Сразу грозною канона-
дой ударил там залп двенадцати орудий и, опережая звук
залпа, заскрежетали высоко над головами двенадцать снаря-
дов. Лопнули сзади. Высоко.
— По пыли, верно, — вздохнул я и сказал генералу Че-
рячукину: — двумя лавами на пехоту!
Мы еще не прошли перегиба, и он скрывал нас от непри-
ятеля и неприятеля от нас.
— Строй фронт. Марш!
Сзади был слышен галоп подходящих взводов.
— Передняя шеренга в лаву. Шашки к бою, пики на бед-
ро! Как-то глухо раздавались вправо и влево голоса сотен-
ных командиров. Широко раздвинулась первая шеренга.
— Задняя шеренга в лаву на триста шагов. Эшелоном…
На перегибе показалась наша ополченская пехота.
Она остановилась.
Шедшая за нами лава как бы вздрогнула.
— Наши… Наши это… Наши!.. — шорохом пронеслось по
ней. Мы показались на перегибе. Теперь весь очень поло-
гий скат к Днестру и Залещикам, ровный, чуть подернутый
пылью, был виден, как на ладони. Он весь был покрыт го-
лубовато-серыми австрийцами. Секунда замешательства.
Стало видно, как одни ложились, другие бежали в кучки,
третьи бежали назад. Суматоха… И сейчас же бешеный
огонь пулеметов и ружей стегнул нам в лицо железным би-
чом. Ему в ответ было ура и стремительный карьер белых
монголок. Огонь внезапно стих. Так быстро, так неожиданно, как
погасает задутое пламя свечи.
Редкие по полю всадники. Толпы пленных, окруженные
отдельными Заамурцами. И страшная после грохота пушек,
скрежета снарядов, пальбы ружей и пулеметов, свиста пуль
тишина. Наши — до самого Днестра. Много убитых. Много
белых пятен на зеленых нивах убитых монгольских лоша-
дей.
Генерал Черячукин ехал ко мне оттуда, от места сечи.
Все еще бледен, взволнован, но уже свет победы на его
лице.
— Ну… поздравляю… Прикажи трубить сбор…
Заиграла труба в тихом мерцании летних горячих суме-
рек.
Наши потери были очень велики. Из 12 офицеров со-
вершенно целы только 2. Восемь ранено и два убито. 50%,
то есть около 200 пограничников, было ранено и пало смер-
тью храбрых, но более 600 австрийцев было зарублено и
поколото и 200 взято в плен. Победа была полная. Наступ-
ление остановилось. Даже батареи были оттянуты. Поло-
жение спасено блестящей атакой генерала Черячукина с
его Заамурцами…
Я благодарил еще возбужденных боем и схваткой сол-
дат.
Из рядов раздались голоса.
Они звучали как-то особенно… Доверительно… Дружески… Братски… Спаянные общим делом.
— Не благодарите нас, ваше превосходительство. Мы не
причем. Мы, как его увидали, как стеганули по нам его пули,
повернуть хотели. Да лошади наши так заучены, как увиде-
ли неприятеля, — пошли в карьер — не свернешь, не удер-
жишь. Ну, тут — коли, да руби!..
Скромность солдатская… Русская, застенчивая, сама се-
бя боящаяся храбрость!
Так вот она — храбрость!!
Сколько раз я мечтал о конной атаке, о победе, о георгиев-
ском кресте. Я получил его за это дело. В мечтах это было
иначе. Это было сознательно. Были в мечтах и мысли о
смерти, о ранении, но все было прикрыто поэтической дымкой красоты подвига. В действительности подвиг не ощущал-
ся. О смерти, о ранах некогда было думать: были — забота,
беспокойство, боязнь ответственности, страх позора — этот страх был сильнее всего — сильнее страха смерти. Было зна-
ние — понимание, что из такой беды выручить может только
конница. А потом было возбуждение на всю ночь, пока нас не
сменила пехота. Ночь была тихая — стонали раненые, кото-
рых убирали. Ни одного выстрела, никакого шума… Потом
наступила апатия.
Душа восприняла все, как выполнение долга. Тело ис-
полнило веления духа почти бессознательно.
У солдат Заамурцев дело обстояло еще проще. Воин-
ская дисциплина и выучка заставили их исполнять команды,
а когда стала перед ними грозным бледным ликом смерть,
когда веления тела готовы были заглушить и дисциплину, и
выучку, помогли справиться с собою монгольские кони, не
сознающие опасности, но приученные на маневрах скакать
на огонь.
Ура! — Коли и руби!…
Но я знаю и не конченные, повернувшие назад атаки, ко-
гда тело победило дух…
Быть может, много после, переживая происшедшее, лю-
ди еще думают о подвиге и рисуют его теми чертами, каки-
ми создавали его раньше в мечтах. Но в самый момент его
свершения помыслы и заботы о другом.
Мне рассказывал подполковник 10-го Уланского Одес-
ского полка Попов, участник знаменитой атаки 10-ой кава-
лерийской дивизии графа Келлера на 4-ю венгерскую диви-
зию, у деревни Волчковце, как после атаки возбужденный
победою он подъехал к своему командиру полка.“
…Я нашел его стоящим на поле с двумя трубачами. В
восторге, упоенный всем пережитым, я подскочил к нему и,
забыв субординацию, молодо и весело воскликнул:— Победа! Какая красота, какой восторг, господин пол-
ковник!
Он посмотрел на меня через пенсне равнодушным
взглядом усталого толстяка и протянул чуть в нос:
— Вы находите? Что хорошего? Хаос, хаос! Один хаос!
Никакого порядка, никакого равнения! Все в беспорядке…
Хаос!…
Неподалеку от нас на зеленом осеннем клевере лежал, раскинувшись, убитый венгерский гусар.
Его красивое выразительное лицо брюнета с тонкими усами и черными изящно изогнутыми бровями было спокойно. Он будто спал на этой траве, картинно разметавшись руками и ногами. Синий ментик отлетел в сторону, и синий доломан с черными шнурами охватывал тонкую талию уже бездыханного тела. Он умер смертью храбрых, и покой на его лице говорил о счастье его души в той новой жизни, куда он попал героем.
— Посмотрите, господин полковник, — сказал я, — как красив этот убитый. С него можно картину писать.
— Ну что хорошего, — мертвец, как мертвец. Тяжело смотреть. Ничего красивого. Хаос… Что граф скажет! Эскадроны совсем не равнялись в атаке… Но граф Келлер был доволен и всех благодарил…Так по-разному переживали впечатления только что совершенного подвига, храбрости, проявленной перед светом, молодой горячий офицер и пожилой командир полка, полный забот и страха ответственности перед грозным графом Келлером.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий