Чувство страха в бою у рядового бойца,командира полка и старшего начальника.

Человек состоит из души и тела, неразрывных между собою и постоянно взаимодействующих.
Все решения человека являются продуктом его разума.
Воля выполняет веления разума, заставляя человека, его тело, действовать. Это есть вопросы жизни тела, в значительной степени вопросы физиологии. Но вот в веления разума, в волю человека врывается сила, не поддающаяся физиологическому исследованию, — чувство, и решения
разума оказываются отмененными, а воля или совершенно парализованной, или направленной на то, против чего разум восстает всеми силами.
Возмутившаяся плоть под влиянием голода, жажды или животной страсти, чувства любви или ненависти, гнева, радости, печали, стыда, мести, страха вдруг обращает разумную жизнь человека то в страшную драму, то в комедию.
И как ни силится человек владеть всеми этими чувствами, как редко ему удается ими овладеть! Сколько убийств, сколько страшных, совершенно ненормальных преступлений совершено людьми под влиянием чувства, под влиянием душевного движения, не поддающегося никакому учету
и исследованию! Если чувство имеет такую большую силу и занимает такое важное место в повседневной жизни человека, — то какое же громадное значение будет иметь оно на войне, про которую повторим слова Драгомирова: — «Война и только война вызывает то страшное и совместное напряжение всех духовных сторон человека, в особенности его воли, которое показывает всю меру его мощи и которое не вызывается никаким другим родом деятельности!..”.

Главное чувство, которое царит над всеми помыслами
на войне, в предвидении боя и в бою, — ибо война и есть
бой, без боя войны не может быть, — это чувство страха.
К нему примыкает, усугубляя его, а иногда парализуя
его, чувство физической и душевной усталости, ибо нигде
не напрягаются так все силы человеческие, как на войне —
в походе и в бою. Голод, недостаток сна, усталость измо-
танных мускулов, страдания от непогоды, от растертой обу-
вью и снаряжением кожи, все это часто доводит человека
до полного безразличия, делает то, что ему становится все
— все равно. Человек тупеет и в этом отупении уже пере-
стает владеть собою, не может напрягать свое внимание на
то, что надо, — отдается во власть страха.
Чувство страха весьма разнообразно и многогранно.
Чувство страха рядового бойца отличается от чувства стра-
ха начальника, руководящего боем. И страх начальника,
лично руководящего в непосредственной близости от не-
приятеля боем, отличается от страха начальника, издали,
часто вне сферы физической опасности, управляющего
боем.
Разная у них и усталость. Если солдат, идущий пешком с
тяжелой ранцевой ношей, устает до полного изнеможения
физически, то начальник, едущий верхом или в экипаже, не
испытывая такой физической усталости, устает морально
от страшного напряжения внимания.
«Страх, — пишет Рибо в «Психологии чувств», — есть од-
на из самых сильных эмоций; это чувство хронологически
первым проявляется у живого существа.»
Бэн в своей «Психологии» определяет страх, как «особую
форму страдания или несчастия, упадок активной энергии и
исключительное сосредоточение в уме относящихся сюда
идей. Если мы будем измерять это чувство прекращением
удовольствия, то увидим, что оно составляет один из самых
страшных видов человеческого страдания…”
Даже храбрейшим приходится считаться с этим мучи-
тельным чувством.
Скобелев, обожаемый войсками именно за свою храб-
рость, в беседе с одним из своих друзей сказал: — «Нет
людей, которые не боялись бы смерти; а, если тебе кто
скажет, что не боится, плюнь тому в глаза; он лжет. И я точ-
но так же не меньше других боюсь смерти. Но есть люди,
кои имеют достаточно силы воли этого не показать, тогда
как другие не могут удержаться и бегут пред страхом смер-
ти. Я имею силу воли не показывать, что я боюсь; но зато
внутренняя борьба страшная, и она ежеминутно отражает-
ся на сердце.»
Это чувство особенно сказывается в первом бою. Поход-
ная колонна со всеми мерами охранения, с дозорами, за-
ставами, головным отрядом прошла сторожевые заставы,
миновала высланные вперед разъезды, получила послед-
ние известия о противнике. И словно какая-то незримая
завеса легла между нами и теми далями, которые по преж-
нему сияют впереди в солнечном блеске. Что там, за этими
холмами, покрытыми колосящимися нивами, что там, за
дальним лесом?
Там раны, может быть, — смерть…
Там подвиг победы… Там позор поражения.
Веселые разговоры, обмен впечатлениями смолкают.
Уже не называют врага: «герман», или «австрияк», но гово-
рят: — «он». Про себя говорят: «мы». И зрение стало особое:
— одни предметы видишь ярко, запоминаешь, другие точно
скользят мимо зрения. Передние дозоры идут все тише и
тише… Вот остановились…
Что там?
И голос со вздохом: — «Это… наши!.. Ну, конечно, наши…
Копья блестят.” Пошли… Но пошли осторожно, крадучись.
Каждый шаг дается большою сердечною работою, большим
напряжением воли. Что это? Это страх. Он невидимо заползает в души сол-
дат боязнью смерти и ранения, он влезает в душу началь-
ника страхом за часть. Как поведет она себя в первом бою?
Выдержит ли? Пойдет ли вперед?.. Не побежит ли?
А завеса все висит и висит незримо между «нами» и «им»,
пока не прорвет ее пушечный выстрел, пока не застучат
винтовки, пока не свистнут неожиданно пули, заставляя
припасть к земле с единою мыслью укрыться, врасти в эту
землю.
В «Воспоминаниях Кавказского гренадера» Константина Сергеевича Попова мы находим следующее искреннее,
простое и вместе с тем глубокое описание переживаний молодого офицера, попавшего первый раз в бой.
“…Чуть забрезжил рассвет, как раздалась команда ротного командира, князя Геловани: «Вперед». Команда прозвучала, как эхо, и сразу все зашевелилось.
Гренадеры, снимая фуражки, крестились и инстинктивно
осматривали винтовки. Впереди всех шел князь Геловани.
Его высокая и мощная фигура сильно импонировала роте.
Мы, младшие офицеры, заняли свои места впереди своих
взводов… Привыкнув слепо повиноваться, мы двинулись
вперед красивой длинной лентой, выравниваясь на ходу,
как на параде. Местность впереди была ровной и серой, по
полю были разбросаны кучи камней, правильно сложенные в пирамиды; вдали темнели контуры леса. Вот все, что бросилось в первый момент в глаза… Оглянувшись назад, я
увидел поручика Грузинского полка Зайцева, который со
своими пулеметчиками тащил пулеметы и катил катушки за
10-й ротой. Тишина была мертвая. Немцы не стреляли. Так
прошли мы более 200 шагов. Вдруг где-то впереди защел-
кали винтовки — часто, часто. К ним присоединилось ред-
кое та-та-та немецких пулеметов. Пехота нас заметила, но пули пока нас не тревожат, очевидно, плохо взят прицел.
Но еще 50 шагов… и пули завизжали роем. Стало жутко, но
мы идем. Вдруг знакомый уже гнетущий свист: вью-па, —
прорезал воздух, и над нами появилось белое облачко пер-
вой шрапнели. За это время мы успели пройти от исходного
положения шагов пятьсот. По нашей цепи немцы открыли
беглый огонь, и над ротой стало рваться одновременно по 8-ми снарядов.
Рота не выдержала, без приказания залегла и открыла
огонь по невидимому противнику. Ясно было, что такой
огонь бесцелен, и я попытался дать направление и прицел.
Но из моей затеи ничего не вышло, так как я сам не слышал
своего голоса. Пришлось обойти первое отделение и воз-
будить внимание каждого пинком ноги. Заниматься этим
делом страшно не хотелось, ибо никогда в жизни я не ис-
пытывал такого желания лечь на землю, как в этот момент,
ибо пули свистели и рыли землю и уже лилась кровь. Но
нужно было подать пример, и я, насколько мог, это делал. Я
опустился на колено и в Цейссовский бинокль старался
рассмотреть расположение немцев. С большим трудом мне
удалось определить линию их окопов, ибо в утреннем тумане все сливалось. Подав знак ближайшему отделению
следовать за мной, я побежал вперед. Пробежав шагов
пятьдесят, я лег. Около меня опустилось всего несколько
человек из тех, кто был ко мне поближе. Прождав момент, я
почувствовал, что не всякие примеры бывают заразитель-
ны, ибо никто не собирался подниматься. Пришлось бежать
назад и поднимать гренадер вновь. После отчаянных уси-
лий мне удалось продвинуть свой взвод шагов на сто. Ос-
тавалось еще четыреста, но для меня уже было ясно, что
порыв наш убит и сегодня его не воскресить. Огонь ни на
минуту не ослабевал. Влево, туда, где залегли 10, 11 роты
и Грузинцы, неслись десятки тяжелых снарядов, взметая
тучи земли, мы же обстреливались обыкновенными грана-
тами. Гранаты со страшным визгом ложились около нашей
цепи и оглушительно рвались, не нанося нам серьезного
вреда. Потери в роте уже были, так как по цепи передава-
ли: — «Ваше благородие… Вах-ра-ме-ева… чижало… рани-
ло в живот… Прикажите… вынести…” Вправо какой-то гренадер примостился за кучей камней и усердно в кого-то выцеливает, вдруг винтовка выпадает у него из рук, он вскаки-
вает и бежит назад, но по дороге падает и остается лежать
неподвижно…
…Так пролежали мы до 4-х часов вечера. Начинала все
больше и больше давать знать о себе сырость. Вдруг где-то
справа усиленно стали бить пулеметы. Я оглянулся назад и
только тогда заметил, что далеко сзади идут наши отсту-
пающие цепи. По цепи же кричат: «Ваше благородие, прика-
зано отходить». Немцы, увидя, что у нас опять задвигались,
усилили свой огонь по отходящим. А мне казалось, что они
вот-вот бросятся преследовать и первое, на кого напорют-
ся, это на меня с десятком людей. Медлить было опасно, и
я приказал по одному отходить, дабы не привлечь сильного
сосредоточенного огня. Но и из этого ничего не вышло.
Первые два-три человека исполнили мое приказание бук-
вально, остальные не выдержали, сорвались все сразу и
побежали назад. Последним поднялся я и тоже попытался
бежать. Но только я сделал шаг, как упал, ибо не рассчи-
тал, что отсидел себе ноги. Немцы открыли по нам беглый
огонь, пулеметы пронзительно затарахтели. Собрав все
силы, я поднялся вновь и развил наибольшую скорость, на
которую был способен… Под огнем немецкой артиллерии
прошли мы еще версты две и, наконец, остановились, что-
бы перевести дух. Трудно описать подавленность моего
душевного состояния в этот момент. Немцы мне показались
непобедимыми, война затянувшейся до бесконечности, по-
зор наш несмываемым и я был в отчаянии…”.
Переживания в бою старших начальников много слож-
нее. У молодого офицера карьера впереди. Храбрость дает
ему случай выдвинуться, честолюбие его играет, но стои-
мость жизни часто кажется дороже того, что он получит. У
старшего начальника карьера позади. Это длинный, три-
дцатилетний путь, приведший к командованию полком.
Страх потерять все то честное, что нажито таким долгим
трудом, такою упорною службою, часто бывает сильнее
страха смерти и ранения. Навыки командования выработа-
ны многолетними учениями и маневрами, личное строевое
самолюбие поднимает душу и заставляет забывать веле-
ния тела. Многообразные заботы командования притупляют
сознание и старший начальник меньше реагирует на пули и снаряды, временами не замечает их.
Я приведу пример душевных переживаний командира
пехотного полка из романа Н. Белогорского «Марсова мас-
ка», потому что действия Восточно-Сибирских стрелков в
этом романе описаны с удивительною и точною правдою:
“…Адъютант хотел что-то сказать, но, поглядев на ко-
мандира, раздумал и пошел сзади, поеживаясь. Пули сви-
стели, как бешеные, и Лопатин (командир полка) очень хорошо слышал их. В его голове все время гвоздила мысль: вдруг хватит!
Но привычным, давно выработанным усилием воли он
заставлял себя идти прямо, не наклоняясь и не задержива-
ясь. Знал, что за него цепляются адъютант с ординарцами,
а сзади смотрит в тысячу глаз весь первый батальон.
По дороге лежали и ползли червяками раненые. Лопатин
напряженно глядел на них и, сам себе не признаваясь, бо-
ялся увидеть здоровых и целых. Зорко вглядывался в каж-
дого и спрашивал: тебя куда?
Слава Богу, все были действительно раненые, и не было
таких, которые показали бы палец.
3а это он успокоился. Теперь смотрел только вперед, на
цепи, на костел и на огороды Богухвалы, до которых оста-
валось не более полуверсты и откуда дул ветер пулемета.
Там пожарище разгоралось, и все сгущался дым Русских
разрывов. Вдруг он увидел что-то неладное. Те, что ближе перед
ним, идут, но дальше, в самой голове, легли и не подыма-
ются. Вот все легло. Может быть, встанут… Нет, — лежат
окаянные!..
— Опять 3-ий полк подвел! — вскрикнул Лопатин, ни к
кому не обращаясь.
Но адъютант ответил:
— Никак нет, Николай Егорыч, наши это.
Лопатин и сам знал это лучше адъютанта. А когда услы-
хал, махнул рукой ординарцу:
— Беги, и скажи командиру батальона, чтобы вставали, а
то отсюда огонь открою в спины!
Ординарец побежал, а шагов через сотню свалился. Бог его знает, может, нарочно, может, убит.
Николай Егорыч почувствовал, что лицо у него горит стыдом и гневом. Бросил назад повелительно:
— 1-му батальону в атаку! — и не видел, как адъютант кинулся передавать. Вообще он не видел ничего, кроме лежащих цепей, и шел к ним вперед быстрыми большими шагами. И ничего не слышал теперь, ни пуль, ни ветра своих и чужих снарядов.
Вот он среди лежащих и склеившихся вместе линий 2-го батальона.
— Штабс-капитан Емельянов, — голос его был резкий,
сухой, непохожий на всегдашний. — Восьмая встать!
Ударил кого-то по загривку ножнами шашки. Люди при-
подымались нерешительно. Близкие, в двухстах шагах ого-
роды казались недосягаемыми. Там, у немцев, отдельные
серые фигуры уже направлялись назад.
Сзади зарокотало ура первого батальона. И Лопатин так же, как все, почувствовал, что теперь возьмут. Его, точно молодого, охватил восторг, и раскатисто, во весь голос, он крикнул:
— Помните Государево имя!
(Полк был: — «Его Величества стрелковый»).
Рядом с ним и обгоняя его, бежали с громким ура люди
разных рот.
Лопатин с трудом поспевал за стрелками и так же, как
все, перескочил канаву, которой был окопан огород. Впере-
ди были видны убегающие немцы. Другие стреляли из-за
строений. Наши на ходу вскидывали винтовки и били, не
останавливаясь. Ударил чей-то, свой или чужой снаряд и
ослепил на минуту… Затем Лопатин увидел себя уже в ули-
це деревни, у выхода на площадь к костелу. Всюду было
полно стрелков с красными остервенелыми лицами. Из
дворов выволакивали отдельных германских солдат. Из
одного дома стреляли, и туда, выбивая прикладами дверь,
ломились стрелки.
Николай Егорыч еще раз, но теперь радостно, крикнул
ура и почувствовал, как его что-то ударило. В глазах потем-
нело, и он как-то странно упал на бок.
К нему бросились помочь, но несмотря на боль где-то
внутри, он поднялся сам и выговорил тихо, с усилием:
— Кажется, меня ранило…
И снова упал. Глаза закрылись. Двое стрелков перенесли его под крылечко хаты. Крови почти не было, только на
нижней части живота, с правой стороны немного сочилось.
Ординарец, ефрейтор Умановский, еврейчик, про которого
сам Лопатин говорил, что, хоть жидок, а из первых солдат в
полку, не своим голосом стал звать фельдшера, разрывая
дрожащими руками свой индивидуальный пакет.
Подбежал фельдшер. Поддерживая за плечи, начали на-
кладывать перевязку, сняв амуницию и расстегнув штаны.
Лопатин не стонал и не жаловался. Только спросил:
— Выходное отверстие есть?
Умановский дернул за рукав фельдшера, но тот уже от-
ветил смущенным голосом: — Никак нет, ваше высокобла-
городие.
— Значит, умру… — тихо проговорил Лопатин. Он издал
глухой стон, один единственный. Полежал и снова загово-
рил:
— Переверните меня на живот, говорят, так лучше.
Его положили, как он просил.
— Вынести бы… — совещались стрелки с фельдшером.
Лопатин услышал:
— Подождать! Полковника Вологодцева, заместителя,
позовите!
Побежали искать. Лопатин лежал, молча. Только когда
фельдшер участливо нагнулся и спросил:
— Болит, ваше высокоблагородие? — Он отозвался
сквозь зубы: — Больно, сильно…
За Вологодцевым ходили минут двадцать, и Лопатин из-
дали узнал его голос.
— Переверните, — сказал он.
Потом спросил прерывающимся от боли голосом: —
— Взяли? Пусть наступают — дальше. Полк сдаю тебе.
Закрыл глаза и сказал тихо:
— Теперь пусть несут… на носилках.
Носилки тоже отыскались не сразу, Лопатин все лежал и
не жаловался, только стискивал зубы.
Наконец, понесли… Впереди колыхались раскаты нового
ура новой атаки…”*
В этом блестящем примере, а таких примеров мы знаем
в истории Российской Армии тысячи, мы видим образец
командирской доблести и тех сложных душевных пережи-
ваний страха, не личного, но страха за свою часть, за свою
карьеру, которые достаются на долю полковых командиров
в бою.
Еще сложнее, еще мучительнее переживания старших
начальников. У младших, там, впереди, эти переживания
перебиваются явной телесной опасностью. Враг видим. Его
снаряды рвутся над головою, мучительные заботы отвле-
кают страх; решение, выход тут же, под руками. Идти само-
му вперед, заставить идти вперед людей. Победить, или
умереть. И за смертью недалеко ходить.
Иные переживания старших, крупных начальников. Не-
посредственная опасность для жизни далеко. Неприятеля
не видно. Слышна, — и то не всегда и не вполне — только
грозная музыка боя, раскаты орудийных залпов и очередей,
клокотание ружейного огня, пулеметное стрекотание. В са-
мом штабе тишина. Суетливое перебирание бумаг. Докла-
ды начальника штаба, генерал-квартирмейстера, приезжих
с позиции офицеров генерального штаба. Стояние у аппа-
рата на прямом проводе и длинная узкая лента Юза, выби-
вающая то страшные, то оскорбительные слова. Сделанная
карьера длинной жизни еще сложнее, еще чувствительнее.
Малейшее замечание уже звучит тяжким оскорблением.
Отрешение от должности — позорнее смерти.
Снизу — донесения о невозможности продвигаться впе-
ред. В бою на Стоходе один командир пехотной бригады
мне говорил: — «легче везти по песку воз, нагруженный
камнями, чем продвигать цепи под огнем». Снизу: — доне-
сения о чрезвычайных потерях, о гибели начальников, о
неимении снарядов, об утомлении войск.
Сверху: — требования идти во что бы то ни стало впе-
ред. Напоминание об ответственности… Упреки… Напоми-
нания о долге. При малейшей бестактности: — насмешка…
оскорбление.
На душу грозною тяжестью ложится смерть многих лю-
дей, часто близких, дорогих, с которыми связан долгою со-
вместною службою, которых полюбил. И та же душа трепе-
щет за исход боя. Неудача, поражение, отход, крушение
лягут тягчайшим позором на все прошлое, смоют труды,
старания и подвиги долгих лет.
Драма старшего начальника с душою чуткою, не эгои-
стичною — необычайно глубока.
Внизу, «на фронте» — душевные переживания притупле-
ны усталостью тела, голодом, плохими ночлегами, непого-
дою, видом раненых и убитых. Человек работает в непол-
ном сознании, часто не отдавая себе отчета в том, что он
делает.
Наверху, «в штабах» — известный комфорт домов, на-
блюдательных пунктов с блиндажами, налаженная жизнь,
сытная, вовремя еда, постель и крыша, — но все это не
только не ослабляет, но усиливает по сравнению с войска-
ми душевные переживания начальника. И нужна большая
работа над собою, большое понимание души строя, чтобы
«сытый понял голодного» и в свои распоряжения внес нуж-
ную поправку. Поправку — на усталость. Это такое зыбкое
основание, тут так легко, или перетянуть силы войск и по-
требовать невозможного, или, напротив, не дотянуть, не
использовать всего напряжения войск, сделать послаб-
ление. Чем ближе начальник к войскам, чем больше он их понимает (потому что сам это переживал на маневрах и в
боях), тем легче ему отличить действительно серьезное
положение, угрожающее успеху, от так называемого «пани-
ческого настроения”.
Конечно, лучшим критерием является личное посещение
фронта, личный риск и личные лишения, всегда подни-
мающие дух войск, да и дух самого начальника. Но, если
это возможно для начальника дивизии, то для высших на-
чальников это сопряжено с оставлением командного поста
и всей сложной системы управления, что не только не по-
лезно, но часто вредно и потому невозможно.
Что переживал в августовские дни 1914 года, дни
Сольдауских боев в Восточной Пруссии, командующий 2-й
армией генерал-адъютант Самсонов?
Какие страшные муки колебаний, сомнений, недоверия,
отчаяния довели его до безумного решения самому, лично
броситься в боевую линию, туда, где погибали, и там, не
желая испытать позора плена, застрелиться?
По книге генерала Головина «Из истории кампании 1914
года на Русском фронте» — мы можем проследить шаг за
шагом весь этот скорбный душевный путь генерала Самсо-
нова в эти ужасные дни.
12-го августа начальник штаба Самсоновской армии ге-
нерал Постовский докладывал по прямому проводу штабу
Западного фронта:
“…При всем сознании необходимости безостановочного
энергичного движения в направлении Алленштейн — Осте-
роде и далее вслед за противником, Командующий армией
вынужден сделать остановку. Армия следует безостано-
вочно 8 дней с исходного положения…”
Генерал Постовский очертил состояние довольствия
корпусов армии вследствие такой форсировки сил частей,
выступивших на войну, не закончив мобилизации. Отсутст-
вие хлебопекарен и невозможность подвоза с тыла при
скверных песчаных дорогах заставили прибегнуть к сухар-
ному запасу, который был на исходе.
«…Основывать продовольствие на местных средствах, —
докладывал дальше Постовский, — оказалось ненадежным,
так как, с одной стороны, — запасы в стране ничтожны, а с другой, некоторые войсковые интенданты оказались совсем
неподготовленными.
Признавая остановку для армии совершенно необходи-
мой, Командующий армией прикажет, разумеется, частям
наступать во что бы то ни стало, если по общей обстановке
Главнокомандующий считает такое наступление все-таки
необходимым.
Командующий армией просит доложить Главнокоман-
дующему сделанный лично доклад по телефону о дневке с
добавлением, что все корпусные командиры усиленно о ней
просят, в особенности Мартос (XV корпус) и Клюев (XIII кор-
пус).»*
Генерал Самсонов надеялся на чуткость в штабе фрон-
та. Главнокомандующий фронтом генерал Жилинский был
человек, далекий от войск.
Генерал Самсонов этой чуткости в Жилинском не нашел.
Генерал Жилинский не мог отличить действительной на-
добности от «панического» настроения.
Выехать на фронт он не мог.
Генерал Самсонов знал, что за восемь дней с 4 по 12 ав-
густа корпуса его армии прошли: VI корпус — около 200
верст, XIII корпус — около 130 верст, XV корпус около 120
верст с боем, XXIII корпус — около 190 верст. Генерал Самсонов видел движение своих войск. Жара стояла чрезвычайная… «Грунт большинства дорог был сыпучий, песчаный, что чрезвычайно затрудняло движение обозов. Я сам видел обоз, — говорит очевидец, — который продвигался
так: половина повозок отпрягалась, лошади припрягались к
другим повозкам, которые и продвигались на версту впе-
ред; потом все лошади возвращались за оставшимися по-
возками, — и так в течение всего перехода. Войска своих
обозов не видели. Дневок не давалось, что особенно рас-
страивало XIII корпус, совершивший 9 маршей без обозов,
без хлеба. Не втянутые в поход запасные разбалтывались.”* Строевые начальники умоляли генерала Самсонова
о неторопливом наступлении. Ему доносили, что дивизии XIII армейского корпуса во время походного движения не
имели вида строевых частей, а напоминали скорее шествие
богомольцев. Генерал Клюев писал о солдатах своего кор-
пуса: — «У нижних чинов хорошие Русские лица, но это
лишь переодетые мужики, которых нужно учить.»** Самсо-
нов и сам это знал отлично. Но сверху, из штаба фронта, от
генерала Жилинского, шли требования идти вперед, окру-
жать германскую армию; донесениям генерала Самсонова
не верили, их считали преувеличенными; постоянно повто-
ряющиеся донесения об утомлении войск и неустройстве
тыла раздражали генерала Жилинского, он указывал гене-
ралу Самсонову на нерешительность его действий. Нако-
нец, в беседе с генералом-квартирмейстером 2-ой армии
генералом Филимоновым генерал Жилинский резко сказал:
— «Видеть противника там, где его нет — трусость, а тру-
сить я не позволю генералу Самсонову и требую от него
продолжения наступления». “Для тех, кто знает рыцарский
облик покойного генерала Самсонова, — пишет генерал
Головин в своем труде, — понятно, как должно было отра-
зиться это на дальнейших его действиях.» ***
Генералом Самсоновым овладело самое опасное на
войне чувство страха, что его заподозрят в страхе, в трусо-
сти. Чем выше моральный облик человека, тем сильнее
может овладеть им это чувство и тем больше оно может
заставить сделать непоправимых ошибок. Вся жизнь гене-
рала Самсонова — блестящая, кристально чистая, вся его
служебная карьера встали перед ним и заставили его за-
быть веления разума, подавили его волю. Дальше начина-
ется ряд неправильных решений, катастрофа армии, окру-
жение немцами XV корпуса, к которому выехал генерал
Самсонов, и его самоубийство.
Не учтена была в штабе фронта психология начальника.
Повторилась коренная ошибка нашего Генерального Штаба, привыкшего делать оперативные расчеты, обосновывая их на форсировке. Вследствие схоластичности преподавания в Военной Академии и бюрократичности высших органов нашего Генерального Штаба упустили из вида главное
орудие войны, главную ее машину — человека с его телом и с его душевными переживаниями. Исследование этих переживаний, как у непосредственных бойцов, так и у начальников всех степеней, может помочь разбираться в обстановке как в боевой линии, так в тылу и в штабах. Оно научит считаться с личностью человека, с его душою и применять в каждом случае те меры воздействия, какие нужно. Оно научит: «Не угашать духа!»

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий