Военная этика и воинская этика

Под военной этикой мы разумеем совокупность правил и обычаев — как кодифицированных, так и не кодифицированных, — которыми противники должны руководствоваться на войне.
Под воинской этикой — правила и обычаи, которые члены военной семьи соблюдают при сношениях друг с другом — и вся военная среда в сношениях с невоенными.Конец XVII века и почти весь XVIII век — с их “кабинетными войнами”, веденными за государственные интересы профессиональными армиями — были золотым веком человечества.
Война велась без ненависти ко врагу — да и “врагов” не было — были только противники, упорные и свирепые в бою, учтивые и обходительные после боя, не терявшие чувства чести в самом жарком деле. После битвы на Требии Суворов приказал вернуть шпаги взятой в плен 17-й полубригаде из уважения к двухсотлетней славе и доблести Королевского Овернского полка, из коего она
была составлена. За полстолетие до того, при Фоншенуа, шотландцы сблизились на пятьдесят шагов с Французской Гвардией, продолжавшей безмолвно стоять. Лорд Гоу крикнул французскому полковнику: “Прикажите же стрелять”.
“После вас, господа англичане!” — ответил французский командир граф д’Отрош, учтиво отсалютовав шпагой. Залп всем фронтом шотландской бригады положил сотни французов. Это: “Apres vous, messieurs les Anglais!” стало нарицательным. Свою роль в истории двух народов эпизод этот сыграл — о нем сто семьдесят лет спустя напомнил Фошу маршал Френч, когда та самая шотландская бригада пожертвовала собой, прикрывая отход французов в критическую минуту под Ипром. Современная военная этика — лишь бледная тень той, что была выработана поколениями воинов за полтораста лет кабинетной политики и профессиональных армий. Всего того запаса чести, отваги и учтивости хватило и на полчища Первой Республики — полчища, предводимые офицерами и унтер-офицерами старой королевской армии, смогшим привить своим подчиненным традиции и дух, в которых сами были воспитаны.

Революция 1789 года с ее вооруженными “массами” нанесла жестокий ущерб военной этике. Уже столкновения вооруженного французского народа с вооружившимися на родами испанским и русским воскресили картины варварских нашествий и религиозных войн.
Профессиональные (и полупрофессиональные) армии сообщали войнам оттенок гуманности, впоследствии совершенно утраченной. Крымская и Итальянская войны были последними из больших войн, веденных джентльменами. Уже война 1870 года и поведение в ней германского
вооруженного народа показали всю несовместимость пра-
вил морали и воинской этики с интеллектом вооруженных
народных масс. О безобразных бойнях 1914 года — позоре
Динана и Лувена, зверствах в Сербии, развале Русской,
Германской и Австро-Венгерской армий и отвратительных
явлениях, этот развал сопровождавших, — нечего и гово-
рить. Заменив профессиональные, “воспитанные” армии
свирепыми народными ополчениями, человечество заме-
нило бичи скорпионами, усугубило бедствия войны.
Вместе с тем, война неизбежна, как неизбежна болезнь, —
от нее не избавишься никакими бумажными договорами.
Следовательно, человечеству надо устроиться так, чтобы
сделать войны легче переносимыми, избавиться от гангре-
ны морального разложения, болезненный процесс которой
длится долгие годы после самой войны. Народное просве-
щение не может здесь помочь. Тысячи умственно развитых
индивидуумов дадут при соединении невежественную и
свирепую толпу. Лувенские поджигатели и динанские пала-
чи принадлежали к самой грамотной нации в мире. Ре-
шающий фактор здесь — воспитание. И в этой области (как и
во всех других областях военного дела) воспитание господ-
ствует над учением. Изжив психоз “вооруженного народа”,
придав вооруженной силе характер сколь можно более
профессиональный и сообщив нашей жизни сколько можно
более церковный дух, мы освободимся от петли, набро-
шенной на нашу шею доктринерами 1789 года и их после-
дователями. Войне можно будет тогда придать характер
“доброкачественной язвы” вместо злокачественного фурункула, и можно будет опять говорить о военной этике. Воинская этика — это совокупность правил — писаных, но, главным образом, неписаных, — которыми члены военной семьи руководствуются при сношении друг с другом.
Полноправными членами военной семьи — так сказать,
“достигшими совершеннолетия”, — можно считать лишь
солдат по призванию — офицерский корпус, сверхсрочных и охотников. Только к ним поэтому надо предъявлять требования воинской этики во всей их строгости.
Отношения младших к старшим, подчиненных к начальникам в достаточной степени очеркнуты уставами — “писаными” правилами воинской этики. Гораздо менее ясна область отношений старших к младшему.
Каждый начальник, какую бы должность он ни занимал (до Верховного Главнокомандующего включительно),
должен всегда помнить, что он не просто “командует”,
а имеет честь командовать. Он это обязан помнить как в
мирное время, уважая в Подчиненном его воинское досто-
инство, так — и особенно — на войне, когда с честью вверен-
ной ему роты, корпуса либо армии неразрывно связана и их
личная честь, их доброе имя в глазах грядущих поколений.
Общее оскудение народного духа в продолжение второй
половины XIX и начала XX века повело к постепенному, но
чрезвычайно ощутимому снижению воинской этики, — и мы
имели в Мировую войну сдачу командира XIII корпуса гене-
рала Клюева, сдачу командира XX корпуса генерала Булгакова, сдачу в Новогеоргиевске генерала Бобыря, бегство
командира VI корпуса генерала Благовещенского, бегство
командовавшего Кавказской армией генерала Мышлаевского, бегство коменданта Ковны генерала Григорьева.
Исследуем с точки зрения воинской этики наименее тяжелый из этих случаев — сдачу генерала Клюева.
Генерал Клюев по справедливости считался блестящим
офицером Генерального Штаба и выдающимся знатоком
германского противника. Его настоящим местом был бы
пост начальника штаба Северо-западного фронта. В июле
1914 года он командовал Кавказским корпусом в Карсе и
был вызван по телеграфу в Смоленск для принятия XIII
корпуса, командир коего, генерал Алексеев, был назначен
начальником штаба Юго-западного фронта. Свой корпус он нашел уже в пути. Ни начальников, ни войск он не знал,
управление корпусом обратилось для него в решение урав-
нения со многими неизвестными.
Сильно распущенный предшественниками генерала
Клюева, корпус вообще не пользовался хорошей репутаци-
ей. Мобилизация окончательно расстроила его, лишив по-
ловины и без того слабых кадров и разбив на три четверти
запасными. По своим качествам это были второочередные
войска — не втянутые и неподтянутые. В недельный срок ни
Клюев, ни Скобелев не смогли бы их устроить. Вся тяжесть
боев 2-й армии легла на превосходный XV корпус генерала
Мартоса. XIII корпус, до самой гибели не имевший серьезных
столкновений, пришел с начала похода в полное расстройство.
Генерал Клюев — только жертва своего предшественника. Он
оказался в положении дуэлянта, получающего у самого
барьера из рук секундантов уже заряженный ими и совер-
шенно ему незнакомый пистолет. Проверить правильность
зарядки он не может, бой пистолета ему совершенно неиз-
вестен… И вот, заряжен он был небрежно, и вместо резкого
выстрела получился плевок пулей. Стрелок совершенно
невиновен. Но если он затем смалодушничает под наве-
денным на него пистолетом противника, — то пусть пеняет на себя.
А это как раз то, что случилось с генералом Клюевым.
Он сдался, совершенно не отдавая себе отчета в том, что
он этим самым совершает, в том, как повысится дух противника и понизится наш собственный при вести о сдаче такого важного лица, как командир корпуса. Он знал, что
командует корпусом, но никогда не подозревал, что он еще имеет честь командовать. Чем выше служебное положение, тем эта честь больше. А командир корпуса — человек,
при появлении которого замирают, отказываются от собственного “я” десятки тысяч людей, который может приказать пойти на смерть сорока тысячам, — должен эту честь осознать особенно и платить за нее, когда это придется, — платить , не дрогнув.
Когда за шестьдесят лет до сдачи генерала Клюева, в сражении на Черной Речке, командир нашего III корпуса генерал Реад увидел, что дело потеряно, что корпус, который он вводил в бой по частям, потерпел поражение, — он обнажил саблю, пошел перед Вологодским полком и был
поднят зуавами на штыки.
Честь повелевала генералу Клюеву явиться в Невский
полк храброго Первушина и пойти с ним — и перед ним — на
германские батареи у Кальтенборна. Он мог погибнуть со
славой — либо мог быть взят в плен с оружием в руках, — как
были взяты Осман-паша и Корнилов. Беда заключалась в
том, что он слишком отчетливо представлял себе конец
своей карьеры без сабли в крепостном каземате и никак не
представлял его тут же — на кальтенборнском поле. Подоб-
но Небогатову, он сдался “во избежание напрасного крово-
пролития”, не сознавая, что яд, который он таким образом
ввел в организм Армии, гораздо опаснее кровотечения, что
это “избежание кровопролития” чревато в будущем крово-
пролитиями еще большими, что Армии, Флоту и Родине
легче перенести гибель в честном бою корпуса либо эскад-
ры, чем их сдачи врагу.
Мы подошли теперь к вопросу о капитуляциях. Лучше
всего этот вопрос был разработан французскими уставами
после печального опыта 1870 года. За сдачу воинской части
в открытом поле — все равно, при каких бы обстоятельствах
и на каких бы условиях она ни состоялась — командир под-
лежит смертной казни.
Что касается капитуляции крепостей, то у нас есть два
примера: безобразная сдача Новогеоргиевска генералом
Бобырем и почетная капитуляция генерала Стесселя в
Порт-Артуре. Не будем бесчестить этих страниц описанием
преступления Бобыря. Рассмотрим лучше сдачу Порт-
Артура.
Общественное мнение было чрезвычайно сурово к гене-
ралу Стесселю, обвиняя его в преждевременной сдаче кре-
пости со всеми запасами боевого снаряжения. Если бы гар-
низон состоял из металлических автоматов, крепость, ко-
нечно, могла бы продержаться еще, до истощения всех за-
пасов, но это были люди — и притом люди, бессменно вы-
держивавшие восемь месяцев осады, неслыханной в Истории. В том, что японцам был сдан материал, виноват не
Стессель, — Устав, допускающий такую очевидную несооб-
разность, как “почетная капитуляция”. Дело в том, что, при
заключении таковой, победитель первым и непременным
условием ставит сдачу в полной исправности всей артил-
лерии и снаряжения и, в обмен на воинские почести — на
салют саблей — получает сотни орудий и миллионы патронов.
Мы считаем, что единственным выходом из положения может быть не “капитуляция” — т.е. договор, заключаемый парламентерами, а просто сдача без всяких условий, но, предварительно, со взрывом всех верхов и приведением в полную негодность всего вооружения. Так поступил в Перемышле генерал Кусманек, благодаря чему наш Юго-западный фронт не смог воспользоваться богатым перемышльским арсеналом в критическую весну 1915 года, тогда как немцы долгие недели гвоздили французские позиции на Изере артиллерией Мобежа, а новогеоргиевскими пушками экипировали свой эльзасский фронт… Благородный противник отдаст воинские почести и в этом случае. А от неблагородного почестей вообще принимать — не след.
Они лишь оскорбили бы нашу честь. Защитники форта Во
и крепости Лонгви отказались принять свои шпаги из рук динанских убийц.
Наравне с капитуляцией следует вынести из воинского обихода такое издевательство над присягой, как согласие на привилегированное положение в плену за честное слово не бежать. Это придумал сибарит для сибарита, а не офицер для офицера.
В общем, воинская этика “снизу вверх” — подчиненных в отношении начальников — заключается в соблюдении “писаных” правил. Сверху вниз — от начальников к подчиненным — в соблюдении правил “неписаных”. Соблюсти требования воинской этики начальнику труднее, чем подчиненному: с него больше спрашивается, ибо ему и больше дается. Два качества лучше всего выражают сущность воинской этики: благожелательность к подчиненным — таким же офицерам, как начальник — и сознание величия “чести командовать”.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий