Воспитание солдата

Темный коридор старой бревенчатой казармы. Поздний вечер. Барабан только что пробил вечернюю зорю. Масляные чадящие лампы едва разгоняют сумрак. В их свете тяжелыми и грубыми кажутся шеренги вытянувшихся на перекличку солдат. Тускло мерцают медные Екатерининские каски. Там наметится плечо кафтана, там край тяжелого сапога. Люди устали за день экзерциций, муштровки и караула, люди промерзли на Русском морозе. Веско, медленно и тяжко, точно удары молота по наковальне, бьют слова, упадая на душу чеканящими ударами. Их вычитывает офицер по Суворовскому наказу. Капрал держит ночник над листком с приказом. Эти слова вычитывают после всякого большого ученья, после всякого маневра и ночью перед общей молитвой:
— Субординация,. экзерциция… дисциплина… Чистота…
здоровье… опрятность… Бодрость… смелость… храбрость… Победа… Слава! Слава! Слава!..
Так вколачивалось в солдатские мозги основание воинской службы и становилось крепким, как молитва. Субординация… дисциплина… Не только уставы: внутренней службы с его параграфами о начальниках и старших, об отдании чести и внутреннем воинском порядке, дисциплинарный устав с его воинскими проступками и наказаниями и устав караульной службы, — не мелочное их изучение, но мелочное их исполнение действуют на человеческую душу и
воспитывают из человека — солдата.

Субординация… В современную армию с партией новобранцев приходят разные люди. Придут простые, честные и верующие люди. Но придут и социалисты, и доморощенные
политики, и недоучки, нахватавшиеся из газет и грошовых
брошюр грошовой мудрости. Толкуй такому об обязанностях солдата, о его воинском долге! У него своя наука на уме. Он думает, что он все знает, и он привык за словом в
карман не лазить. Попробуйте начать объяснять и убеждать, — он сам вам иной раз так разъяснит, что не сразу
найдетесь, как ответить. Тут на помощь и является воинский порядок, та субординация, которая заставляет даже окружающую толпу притихнуть.
Команда: смирно!.. Смолкли разговоры. Люди стали в струнку… Вытянулись неподвижно.
— Равняйсь!..
Шеренги приняли красивую стройность. Их мелочно вы-
равнивает унтер-офицер. Опять команда:
— Смирно! Равнение направо!
Головы подняты, повернуты направо. Левое ухо ниже,
подбородки кверху. Все глаза на начальника.
Что это? Отдание чести офицеру? Возвеличение моло-
дого «его благородия» перед «серой скотинкой»?
Нет… Это начало той субординации, которая постепенно
войдет в солдатскую душу. На одних это произведет впе-
чатление оторопи, огорошит их, собьет их с их горделивой
позиции, где они чувствовали себя «богами», которым все
позволено, других заставит серьезнее взглянуть в свое,
может быть, слишком приниженное «я», а всех вместе заставит почувствовать себя уже не самими собою, а какимто коллективным «я», — «взводом», ощутить в себе общую,
сильную душу, податливую на внушение начальника, познать себя солдатами.
Чем выше начальник — тем впечатление, производимое им на строй, должно быть сильнее. Музыканты и барабанщики приготовили и продули инструменты. Все встрепенулись. Команды следуют за командами. Люди выравниваются, тянутся, стараются. Строгие подпоручики и поручики
обращаются в песчинки, которые то подают на пол-носка вперед, то осаживают чуть-чуть назад. Грозные ротные замерли на своих местах. Старший штаб-офицер волнуется.
Наконец — последняя команда:
— Господа офицеры!
Плавно грянул оркестр полковой марш, и перед полком
появляется командир полка.
Это не просто человек. Не Егор Степанович, которого вы вче-
ра обыграли в бридж, не толстый старый человек, которому
денщик дома снимает сапоги, ибо у него ноги не гнутся, не ба-
рин, не буржуй, не «враг трудового народа», но — командир пол-
ка. Человек, который со всей этой массой может сделать все,
что угодно. Может повести на смерть, может загонять на плацу
до седьмого пота, может наградить, накормить, напоить и может
заставить терпеть холод и голод.
Это сознание подчиненности командиру сливается со
звуками полкового марша, с торжественным рапортом
штаб-офицера, с дружным ответом на приветствие первого
батальона. Это обряд, это ритуал, который поднимает, вол-
нует, возбуждает какие-то чувства, а в общем внушает толпе
веру в начальника, начальнику же уверенность в людях. Убе-
рите эти мелочи, упростите обряд, — и уже не тот станет ко-
мандир и не тот полк. Суворов был врагом излишней муштры
и парада. Суворов был сторонник простоты обучения. Одна-
ко, как тонко понимал он этот ритуал появления начальника
перед солдатами! Тут он обдумывал все: свой костюм, аллюр
лошади, что и как кому сказать, — самый звук своего голоса.
В Италию на подкрепление армии Суворова в 1799 году
прибыли пополнения. Суворов назначил им смотр у города
Пьяченцы. Вот как описывает этот смотр и свои чувства
очевидец:
“… Все ожидали непобедимого и с нетерпением смотре-
ли в ту сторону, откуда он должен был ехать. Стены города
Пьяченцы покрыты были сплошною толпою горожан и ра-
неных французов.
И вот: пыль столбом по пути, и вот он, отец наш Алек-
сандр Васильевич! Он прямо и шибко ехал к нам верхом на лошади, окруженный многочисленною свитою. Если бы не
святая дисциплина, удержавшая в рядах строя ратников, —
то все войско кинулось бы к нему навстречу! И вот он подъе-
хал к середине корпуса, остановился, взглянул своим орли-
ным взором, — громко сказал: «Здравствуйте, братцы! —
чудо-богатыри! — старые товарищи! — здравствуйте!!..» И
ответ ратников, как сильная буря, вырвавшись из ущелья
гор, как раскат грома, огласил окрестности: — «Здравия
желаем, отец батюшка!» — Наконец, голос ратников «ура!»
покрыл все. Александр Васильевич шибко проехал по ли-
нии войск, приветствуя их: — «Здравствуйте, чудо богатыри!
Русские! Братцы! Здравствуйте!» И тогда-то приказал на-
чать примерное сражение по методе его.
Пример сражения продолжался не более часа, натиск и
удар в штыки. Затем войска остановились в колоннах. Алек-
сандр Васильевич приехал к ним. Все полки и батальоны
сомкнулись густо и сблизились к месту, где был непобеди-
мый. Говорил речь войскам о победах над французами, и
речь его была коротка: помянул о победах, давно бывших над
врагами, и в заключение сказал: «Побьем Французов-
безбожников! В Париже восстановим по прежнему веру в Бога
милостиваго; очистим беззаконие! Сослужим службу Царскую
— и нам честь, и нам слава!.. Братцы! Вы богатыри!.. Непри-
ятель от вас дрожит!.. Вы — Русские!…» И крики десятков тысяч
ратников: «Рады стараться! Веди нас, отец наш, готовы радо-
стно!.. веди, веди, веди! Ура!!» — огласили окрестности Пья-
ченцы.
Александр Васильевич поехал от нас, и вслед за ним на-
чальники полков и батальонов повели старых его знакомых
ратников. О, как радостны возвратились к нам наши стари-
ки, чего они только не говорили нам! Их было человек около
полусотни, и почти всех по именам знал Александр Василь-
евич; и все с ним были в Крыму, на Кубани, на Пруте, при
Рымнике, на Дунае и в Польше; и со всеми он говорил, и
всякому дал свое слово ласковое. После того он сказать
изволил: «Прощайте, братцы, покудова! Увидимся!.. Кла-
няйтесь от меня всем, всем чудо-богатырям! Помилуй Бог!..
Мы — Русские!..» И сколько приезжало потом к русской солдатской толпе
вождей на красных лимузинах и паккардах, украшенных
красными флагами, и вожди, стоя на подушках, говорили
длинные речи, обращаясь к «самой свободной в мире ар-
мии», а зажечь толпы не умели. И, расходясь, говорили
солдаты самой свободной армии:
— Начерта мне земля и свобода, если меня убьют и я
ничего этого не увижу? Нет, шалишь, повоевали и будя!..
В чем же была сила старого вождя и начальника, Алек-
сандра Васильевича Суворова?
Конечно, прежде всего в том, что он был для всех, кто
его ожидал, — «непобедимый». Обаяние его имени было так
велико, что тот, кто пишет, называет его просто — «отец
наш», «Александр Васильевич» — ибо кто не знал в тогдаш-
ней Павловской России, кто такой Александр Васильевич?
Суворов знал, что удивить толпу — это ее победить. Он
едет верхом и «шибко», — а ему тогда было шестьдесят
девять лет, и ему это было нелегко. Он окружен большою
свитою. Суворов был небольшого роста, сух и некрасив. Он
не появлялся никогда на большой голштинской лошади. —
Знал, что на ней он будет смешон. Он ездил на небольшой
и шустрой казачьей лошади с приемом лихого наездника. И
одевался он оригинально, по-своему. С лентою на шее и
большим Мальтийским крестом на груди, он сразу поражал
внимание. Большие глаза его блистали вдохновением. От
него как бы шел ток к его солдатам. Современник пишет о
нем: «Взглянул своим орлиным взором, громко сказал:
здравствуйте братцы…” У Суворова на поле перед солда-
тами был свой силуэт. Такой же свой, собственный силуэт,
образ, влияющий на толпу, имели и все великие полковод-
цы.
Наполеон был малого роста, такого малого, что когда
смотришь в музеях и во дворцах Франции его постель и
ванну, не веришь, что это вещи взрослого человека. Но он
был «великий», и он знал, что он и казаться должен таким.
Треугольная большая, особая, Наполеоновская, незабы-
ваемая шляпа, всегда один и тот же скромный артиллерий-
ский мундир и серый походный сюртук. Прекрасная, но ма-
ленькая, под рост, арабская лошадь, Его маршалы переняли от него это значение внешнего вида.
Одевался в страусовые перья, носил пестрый, золотом расши-
тый ментик король Неаполитанский Мюрат, был тяжело скромен
рослый Даву. Самые звания и титулы, данные маршалам Напо-
леоном, поражали войска. Все короли и герцоги!.. Все величест-
ва и светлости!..
Скобелев понимал, что белый китель, белая лошадь,
иногда в холод распахнутое на груди пальто с алыми гене-
ральскими лацканами внушают солдатской толпе мысль о
его бесстрашии, влекут солдата за ним. Он был — «белый генерал!»
Начальник 10-й кавалерийской дивизии в Великую войну, граф Келлер, на рослом коне, под своим сине-желтым значком, с сияющим светлым лицом въезжал в стрелковые цепи
и ласково говорил солдатам два, три слова.
«Заговоренный» — говорили солдаты. В самом слове было
уважение к нему, готовность идти за ним.
Суворов говорит немного. Он не обещает ни земли, ни во-
ли, он не сулит ни крестов, ни наград. Он знает цену земным
наградам: — «Все суета сует». Он говорит о невесомом, ду-
ховном и бессмертном. — «Побьем французов-безбожников!
В Париже восстановим по прежнему веру в Бога милостивого;
очистим беззаконие! Сослужим службу царскую — и нам
честь! И нам слава! Братцы! Вы богатыри!.. Неприятель от
вас дрожит! Вы — Русские!…”
Судьба отняла от нас все нажитое. Она лишила нас иму-
щества, сорвала безжалостною рукою офицерские погоны,
загнала в мастерские заводов, к рулю такси, в подземные
угольные шахты. Она изгнала нас из Родины. Но разве могла
она лишить нас нашего офицерского звания? Сознания, что мы
— офицеры? Разве лишила она наших прошлых побед, нашей
чести и славы? И этого никто, никогда отнять не может, — это есть то вечное, о чем всегда говорил и повторял Суворов, что внушал ежедневно, после каждого учения, перед вечерней перекличкой и утром, когда люди только что встали.
— Слава… Слава… Слава…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий