Неизреченная красота подвига

Что такое подвиг? Казалось бы, не мне, убеленному
сединами, сделавшему две кампании и являвшемуся
оценщиком бесчисленных геройских деяний чинов моего
полка, дивизии и корпуса, задавать этот вопрос. А вот поди-
те же! Переживая на склоне дней своих прошлое, переби-
рая вновь былые факты героических деяний, бесконечной
лентой текущих ныне предо мною, — я испытываю глубокую
неудовлетворенность моей, хотя строго основанной на за-
коне, былой оценки.
Кроме того, все мы, не говоря уже о случаях уродливой,
явно несправедливой оценки деяний, плохо разбираемся в
красоте истинного подвига или, вернее, эта красота слиш-
ком часто заслонялась от нас туманом бесконечно разно-
образных и часто чуждых деяниям соображений, а равно
спешки, вызываемой боевой работой, нагромождавшей
перед нами все новый и новый материал.
Прежде всего, какую несообразность с современным боем
являл собою наш Георгиевский статут, составлявший осно-
ву классификации подвигов! Составленный столетие тому
назад и лишь слегка подновленный перед войной людьми,
которые не имели понятия о современном бое, статут внес
положительный сумбур в дело награждения тех деяний,
которые по справедливости могли быть классифицированы
как подвиги.

Отсюда — не только ряд несправедливых оценок, но более того — потеря без надлежащей отметки ряда подвигов выдающейся духовной красоты. Иначе оцененные, эти подвиги, казалось бы, должны были светить миллионам людей, как те звезды на черном небе, которые дали людям так
много нравственного удовлетворения, притягивая к себе их взоры и устремляя их мысль к высоким подвигам. Ведь истинный подвиг всегда блестка, а человек, как дитя, всегда
стремится к блестящему, духовная красота коего отвлекает
его от серости материальных будней и заставляет его де-
латься и чище, и лучше.
Но в чем же, в самом деле, состоит подвиг?
Один простой факт жертвенности, выражающейся в ре-
шимости идти навстречу опасности, не может еще сам по
себе составить содержание подвига. Для превращения это-
го факта в подвиг нужно еще и внутреннее духовное его
освещение, которое состоит в добровольности подвига и
его сознательности.
И действительно. Начальник отдает приказ. Тысячи лю-
дей во исполнение этого приказа идут навстречу опасности
и вступают в зону, где реет смерть… Спрашивается, могут
ли они уклониться от этого, раз аппарат принуждения, име-
нуемый дисциплиной, не разрушен? Конечно, нет. И если
закон и признает право на награждение простого факта
глядения в лицо смерти по принуждению, то он руководится
исключительно эгоистическими целями поощрения, мало
думая о классификации этого факта как “подвига”. Таковы,
например, награждение георгиевским крестом первого
вскочившего на бруствер, награждение начальника части,
“венчавшей воронку”, награждение несколькими крестами
роты по приговору нижних чинов и т.п. Мы все привыкли это
называть подвигом. Но это не есть подвиг в моем понима-
нии: это есть не более как добросовестное исполнение дол-
га службы, произведенное под давлением аппарата прину-
ждения.
Уклонение невозможно: все идут. Остается только ис-
полнить это лучше или хуже. И закон прав, когда он награ-
ждает лучшее.
И я сам радовался, когда по моему приказу шли в огонь
десятки тысяч людей. И гордился их деяниями, особенно
когда в результате их деяний получалась победа, создав-
шая славу Родине. Я их хвалил, благодарил, награждал.
Но, в сущности, я оценивал эти деяния как простое испол-
нение долга.
Я лично проводил целые дни, недели и месяцы под ог-
нем, в сфере непрерывной опасности, но я так же точно
оценивал и мое поведение. Должен! И это понятие, давая мне силы исполнять то, что пове-
левал мне долг, вместе с тем давало это простое исполне-
ние долга характера подвига, в моем его понимании. И это
при условии, что я мог, как крупный начальник, свободно
выбрать другое безопасное место моего нахождения или
даже уйти совсем с полей сражений на должность началь-
ника штаба армии. И никакого геройства я в моем поведе-
нии не видел. Ведь нельзя же считать героем всякого раба,
приносимого в жертву. Его участь его не минует. А ведь мы,
солдаты, такие же “рабы долга”. Не рискуя позором, мы не
можем уклониться от деяния, как бы оно ни именовалось.
Остается выполнить его возможно добросовестнее и полу-
чить за это награду.
Для того же, чтобы служебное деяние превратить в под-
виг, прежде всего нужна добровольность, но доброволь-
ность, не скомпрометированная никакими другими
соображениями. И, приведя в пример самого себя, я
отнюдь не противоречу изложенному: просто “аппарат
принуждения” в данном случае находился не вне меня, а
внутри меня, так как я считал, что лучше исполню обычный
свой долг перед Родиной не в тылу, где и без меня
найдется достаточно охотников служить, а на фронте.
Так же точно я высоко ставлю “добровольность” тех доб-
ровольцев, которые шли в войска, не желая быть расстре-
лянными большевиками, или тех “охотников”, которые все
равно подлежали бы призыву в армию.
Правда, во многих случаях признак истинной доброволь-
ности не так-то легко учитывается. Но внимательный и чут-
кий начальник всегда разберется в этом вопросе.
Но это еще не все. Нужно, чтобы добровольность подви-
га была сознательна. Нужно, чтобы лицо, решившееся на
подвиг, ясно бы сознавало не только всю опасность пред-
стоящего ему деяния, но и добровольность его. Как бы ве-
лик подвиг ни был, но если лицо, его совершившее, не соз-
нает его опасности или возможности без вреда для себя
уклониться от этой опасности, то это — истинный подвиг.
Например, с моей точки зрения, подвиг капитана Тушина,
описанный в таких сочувствующих тонах в “Войне и Мире”,
не есть истинный подвиг. Тушин стоял на позиции только потому, что это было ему приказано, и хотя он не мог ви-
деть опасности своего положения, но думал, что действует
по приказанию. А вот спасение князем Андреем батареи
Тушина — вот это настоящий подвиг: тут налицо не только
простая готовность жертвовать своей жизнью для исполне-
ния приказания (передал приказание на батарею), не толь-
ко ясное сознание опасности того дела, на которое кн. Анд-
рей пошел совсем добровольно (содействие снятию и вы-
возу батареи), но и ясная для князя возможность уклонить-
ся от опасности (как поступили все прочие ординарцы).
Прав ли я или нет в понимании истинного подвига, на-
граждая за то, что называется официально “подвигом”, я
всегда чувствовал, что делаю что-то не то, и все мои мысли
были устремлены в сторону желаемой для меня жертвенности, и притом добровольной и сознательной. И когда я вспоминаю прошлое, мне всегда представляются подвиги “малых сих”, не думавших ни о наградах, ни о славе, а шедших на подвиг по каким-то неведомым внутренним побуждениям. Конечно, были и офицерские подвиги моего понимания, но в офицерском подвиге очень трудно увидеть блестку истинной бескорыстности подвига: подвиг офицера всегда на виду. А маленький, серенький человек редко на что — нибудь рассчитывает, и подвиг его есть чаще истинный подвиг, нежели только жертвовать себя сознательно и добровольно…
Не к громким и прославленным деяниям, украшенным общепринятыми наградами, тянется моя мысль. А именно к этим сереньким, неведомым миру и часто ничем не награжденным деяниям.
Почему это? Почему сердце мое и душа умиляются этим чуть мерцающим искрам? Почему я отдыхаю душой именно на этих скромных блестках? Не потому ли, что я становлюсь чище и лучше при этих именно воспоминаниях? Не потому ли, что среди серых и тяжелых будней эти воспоминания зажигают во мне веру в человека и красоту его души?
Почему все это?
На это могу дать лишь один чисто субъективный ответ.
Моя благодарная память устремляется к этим скромным деяниям потому, что в тех деяниях, как в капле воды, искрятся мне все цвета Божьей радуги и светит мне сквозь годы неизреченная красота действительного подвига.

Военный Сборник. — 1930. — № 11. — С. 133-136, 147.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий