Отношения с офицерами

<...>Прежде всего, как это ни грустно, но надо признать, что в армии был антагонизм между ее частями… ”Из гвардии!..”. “Третий командир полка в дивизии из гвардии!!”… “Что же в армии разве наши хуже?..” “Из школы!.. Мудрит… В руках как-то работать лошадей заставил…
Офицерская езда каждый Божий день… На чистку ходи!.. Покоя нет… И обращение… Не по имени-отчеству, а “хорунжий такой-то”, “сотник такой-то…”.
Так уж повелось, что какой бы прошлый командир ни был, — он хорош! “Что прошло — то будет мило”… Новый же никуда не годится. Мой предшественник, Генерального штаба полковник Лащилин, и точно был прекраснейшим человеком. Он командовал полком “на ценз”, любил семью,
карты, собрание, милую беседу и, главное, чтобы “все похорошему”, без обиды.
У меня же — всякая вина виновата. Казак провинился, а его вина на командире сотни взыскана. Всякая мелочь попадает в приказ, задевает самолюбие. Началась борьба.
Сначала ждали, сжимаясь. “Новая метла”. Подождем — ошарпается. А “новая метла” нажимала все сильнее, все туже. Первое столкновение не замедлило произойти.

Я был очень занят. Прием полка, налаживание поновому занятий, необходимые и неизбежные визиты чинам всего гарнизона отнимали все мое время и не удавалось
поговорить с офицерами и дойти до “точки”. Между тем наступили праздники Рождества Христова. В
офицерском собрании для детей зажжена была елка, молодые дамы и барышни танцевали, трубачи играли — все шло по-хорошему.
На крещенье, 6-го января, на реке Лабуньке была приготовлена крестообразная прорубь для водосвятия. Мы были в Холмской епархии архиепископа Евлогия. Епархия была
сложная и трудная — тут и воинствующие, поддержанные
богатыми помещиками католики, и придавленные, угнетенные униаты, и православные, которым от Владыки был дан приказ высоко держать знамя Православия. Водосвятие
должно было сопровождаться большой церемонией, с пушечной пальбой. Оба казачьих полка должны были стать шпалерами от церкви до реки, а потом участвовать в параде.
Я был в церкви. К концу обедни полковник Хорошилов должен был построить полк и приготовиться для встречи крестного хода. После “Отче Наш” я вышел из церкви, что-
бы осмотреть полк и поздороваться с казаками.
Был порядочный “Крещенский” мороз. Длинные шеренги
сотен в новых шинелях, в папахах с алыми тумаками и на-
черненных ремнях амуниции под ярким солнцем и голубым
Замостским небом, — а оно, по отзывам о. Бекаревича,
Ницскому не уступит, — выглядели прекрасно. Но перед
взводами никого. “Смирно” мне скомандовал вахмистр 1-й
сотни.
— Где господа офицеры?..
— Ушли в собрание, ваше высокоблагородие, погреться.
Мне очень трудно было в присутствии казаков сдержать-
ся и ничего не сказать. Я послал сопровождавшего меня
дежурного по полку за офицерами, а сам пошел вдоль пол-
ка. Ни одного офицера не было ни в сотнях, ни в батарее.
Очевидно, это “так и полагалось”.
По окончании церемонии, когда сотни расходились по
казармам, я приказал офицерам собраться в полковой ар-
тели и построиться по сотням. И был “разнос” в холодной,
очень вежливой, очень корректной и потому наиболее
обидной и неприятной форме с напоминанием о святости
строя, о долге офицера быть всегда при своей части и ни-
куда не отлучаться от команды, словом, было сказано все,
что полагается в таких случаях сказать. После парада предполагался общий завтрак; я сухо поблагодарил при-
гласившего меня старшего полковника и ушел к себе.
Лед установился между мною и г.г. офицерами. Я знал,
что меня в полной мере оправдывал только Иван Николае-
вич Фарафонов, да заступался за меня, впрочем, только по
обязанности полкового адъютанта, Бочаров, да они двое и
ближе узнали меня за этот первый месяц моего командова-
ния полком.
Но это прохладное отношение не только не смутило ме-
ня — оно во многом мне помогло. Я устанавливал новое
расписание занятий — каждую неделю у меня один день, и
зимою, посвящался маневру в поле. Одну неделю маневр
был дневной — выступали со светом, возвращались к ночи,
другую неделю маневр был ночной — выступали перед су-
мерками, возвращались к рассвету. Я завел, кроме того,
специальные ночные занятия для команды связи, с развед-
чиками, а иногда и целыми сотнями. Если не было общего
конного учения, то обязательно бывала офицерская езда
или в манеже (открытом, конечно), или в поле, раз в неде-
лю бывала стрельба офицеров из винтовок или револьве-
ров, причем я постоянно напоминал, что в Сибирском ка-
зачьем полку, которым я командовал, эта стрельба неиз-
менно давала полные сто процентов, моя мишень была
тому наглядным доказательством — 5 пуль из винтовки, 7 из
нагана всегда лежали в ней кучно и близко к центру. Для
младших офицеров были три раза в неделю по вечерам
гимнастика и фехтование, ну и, конечно, были и тактиче-
ские занятия, очень скоро вылившиеся в захватывающую
военную игру на той самой местности — кто тогда мог о том
подозревать!.. — где через полтора года пришлось играть
уже со смертью.
Следуя духу тогдашнего “перед военного” времени, я уп-
разднил в офицерском собрании буфетную стойку, уничто-
жил продажу водки и вина и заменил их квасами и фрукто-
выми водами. Такая мера на моих глазах была проведена в
Офицерской стрелковой школе ее начальником генералом
Розеншильд-Паулиным и дала благие результаты. Здесь, у
меня, эту меру оценили сразу только полковые дамы, бюд-
жет которых увеличился почти вдвое. Проводить все это при прохладном ко мне отношении г.г.
офицеров было легче. Никто не пытался меня убеждать,
отговаривать, доказывать, что “это невозможно”, словом,
делать все то, что полагается делать с “хорошим человеком”. Я сразу попал в плохие, неприятные, неудобоносимые начальники, может быть и хуже ругали меня еще за глаза мои “господа” — но все воспринималось покорно и без возражений.
— Слушаюсь, господин полковник!..
— Будет исполнено, господин полковник!..
— Как прикажете, господин полковник!..
“Господину полковнику” провести все эти очень тяжелые
и трудные мероприятия было много легче, чем “Петру Ни-
колаевичу” — отцу-командиру, душе общества.
Лед, однако, начал постепенно таять. Когда тугоуздые,
дурноезжие, не идущие на препятствия офицерские лоша-
ди, после работы по Школьной системе начали становиться
мягкими на повод, послушными и стали прекрасно прыгать,
— офицеры после езды не расходились, молча, но подходи-
ли ко мне, спрашивали совета, указаний, расспрашивали о
школьной работе или смотрели, как я работал свою ло-
шадь и как мягко ходила она у меня на уздечке, делая
высшую школу.
Еще подался и стал мягче лед после следующего слу-
чая. Однажды, после гимнастики, меня обступила моло-
дежь, и лучшие мои гимнасты хорунжие Шляхтин, Протопо-
пов, Тропин и Беляев стали говорить о том, что они готовят
“шикарный” гимнастический номер к нашим “конкурам” и что
хорошо было бы показать этот номер в гимнастических
фуфайках с вышитыми гербами, легких панталонах (тогда
еще не было бесстыдной моды ходить в трусиках) и башма-
ках.
Я им ничего не сказал и не обещал, но, придя в канцеля-
рию, где ярко горели лампы над столами Фарафонова,
адъютанта и делопроизводителя, где было светло, тепло и
как-то озабоченно, не сел за свой командирский стол, а по-
ка адъютант зажигал мне лампу, подсел к хозяйственным
столам. — Иван Николаевич, — сказал я Фарафонову, — не выйдем
мы из сметы, если закажем на всю нашу офицерскую моло-
дежь гимнастические костюмы?
— А вот, посмотрим, — сурово сказал мой помощник. Он
выглядел в очках особенно неприступным и серьезным. —
Дайте-ка мне, — кинул он в писарскую комнату, — каталоги,
что прислали намедни из Варшавы.
Как я и знал, полк мог дать мне эти несколько десятков
рублей.
Тут уже пристал ко мне адъютант, чтобы для такого слу-
чая я разрешил всем хорным трубачам нашить наплечники,
белые с алою строчкой. Это было совсем незаконно. Штат-
ного хора полку не полагалось, а нештатным трубачам, ес-
тественно, нельзя было носить наплечники. Я разрешил —
это же почти ничего не стоило. Тогда адъютант стал про-
сить, чтобы были куплены фанфары…
— Господин полковник, уже, пожалуйста, с синими бар-
хатными подвесками, с вышитыми серебром цифрами “10”
и с серебряной бахромой.
Дело в том, что в 9-м Донском казачьем полку такие
фанфары с подвесками уже были.
Фарафонов пощелкал на счетах.
— Что же, — суровым басом сказал он, — можно купить и
фанфары… С подвесками… Денег хватит.
— Пошлите-ка, Константин Помпеевич, — сказал я, — за хо-
рунжим Шляхтиным.
На другой день хорунжий Шляхтин поехал в командиров-
ку в Варшаву, а дня через три у нас гимнасты оделись в
костюмы, а трубачи начали разучивать фанфарные марши.
Как ошибаются те, кто думает, что, обряжая армию в
уныло-серый цвет, лишая ее всяких отличий, имен,
званий, шефов, пестроты красок, он следует духу вре-
мени — применение к местности!.. защитный цвет! Он
только угашает живой дух, мертвит армию… В унылой,
беспросветно скучной жизни глухого местечка, вдали
от железной дороги, где нет никаких развлечений,
сколько радости доставляет всякая мелочь, выделяю-
щая нас от других. — В 10-м полку фанфары!.. С подвесками!
— В 10-м полку офицеры гимнастику делают. Да ка-а-к! В
костюмах!..
— В 10-м полку трубачи наплечники надели. Кр-р-расиво
как!..
Об этом говорит весь гарнизон. Об этом щебечут ба-
рышни, генеральские дочки Поляковы, об этом сказала са-
ма Зинаида Алексеевна Вершинина, дочь Начальника ди-
визии. Об этом на переменах говорят гимназистки и гимна-
зисты, об этом говорят все евреи местечка и валом валят к
гарнизонному саду смотреть, как будут играть трубачи с
наплечниками и с фанфарами с подвесками…
Лед сильно подался.
Он подался еще сильнее, когда в неизбежных столкно-
вениях между чинами полка и еврейским населением ко-
мандир полка круто стал на сторону офицеров и казаков, и
были сказаны, а потом и подтверждены приказом “сакра-
ментальные” слова: “Звание казака-солдата высоко и по-
четно. Сам Государь Император носит это высокое воин-
ское звание. Предписываю беречь его. Казак обязан усту-
пать дорогу женщине, ребенку и старику, какого бы звания
они ни были, хотя бы — нищие. Все прочие должны давать
дорогу казаку”…
Дело в том, что после беспорядков 1905-го года еврей-
ское население обнаглело, начальство же, не получая под-
держки сверху, растерялось и во всяком столкновении ме-
жду “штатскими” и “военными” — всегда попадало военно-
му, как легко достижимому дисциплинарной руке
начальника.
Столкновения были часты. Они почти всегда носили вы-
зывающий, теперь сказали бы — “провокационный” характер.
Приведу пример. Офицер, уже не помню кто именно, но
помню, что кто-то из самих смирных и скромных сотников,
вел взвод мимо мужской гимназии. Взвод шел строем по
шести, только что подсчитали ногу, и ее четко отбивали по
мостовой. Великовозрастный гимназист-еврей, сын, кажет-
ся, городского головы или кого-то другого, словом, сын кого-
то богатого, а потому считавший, что ему все позволено, подстрекаемый своими товарищами, ворвался в ряды каза-
ков, чтобы через них перейти на другую сторону улицы.
Мы учили всегда — фронт святое место, куда посторонний
не может залезать. Еврею дали по загривку так, что он тур-
маном вылетел из фронта.
Это было часов в 10 утра. От 12 до 1 ч. у нас была офи-
церская стрельба из револьверов. Мы стреляли в старом
крепостном валу под штабом дивизии. Я только что выпус-
тил свои семь пуль, как оружейник, выдававший патроны,
доложил мне, что какие-то “господа жиды” желают меня
видеть.
— Скажи им, что я от 2-х часов буду в канцелярии и там
приму их.
— Я им уже резонил это, ваше высокоблагородие, да они
дюже наступают, и они уже здесь.
Я обернулся от “линии огня” — и точно, три почтенных иу-
дея направлялись ко мне на самую линию огня.
— Господа, — сказал я им, — на стрельбище посторонним
лицам ходить не разрешается.
— Господин полковник, мы к вам с жалобой… На вопию-
щий, возмутительный поступок, на зверское поведение ва-
ших офицеров, избивших сына господина…
— Очень хорошо… Вы мне все это скажете в канцелярии,
а сейчас потрудитесь удалиться со стрельбища.
Они, ворча что-то под нос, ушли. Ко мне в канцелярию
они не заявлялись, но вечером я был вызван к Начальнику
дивизии. На меня уже была подана жалоба, скрепленная
многими подписями, за то, что я допустил избиение казака-
ми сына такого-то и что, когда ко мне пришли с жалобой, на
это я, “угрожая револьвером”, прогнал жалобщиков.
Медицинский осмотр, произведенный частным врачом,
не подтвердил того, что гимназист был избит, на нем и си-
няков не оказалось. Что касается до угроз револьвером, то
их, конечно, не было, ибо я знаю, как надо держать револь-
вер, когда он в руках и хотя бы и не заряжен. Все это я сказал Начальнику дивизии.
— Все это так, Петр Николаевич, но у вас был револьвер в
руках? — Так точно, ваше превосходительство, был. Я был на
стрельбище и только что кончил стрелять. Револьверы были у всех офицеров.
— Ну вот видите… Что вы думаете делать с офицером,
который вел взвод, и с казаками?
— Отдам в приказе благодарность за сознательное
ощущение святости воинского строя.
— Ах, Петр Николаевич!.. Оставьте все эти взгляды. Не в
такое время мы живем… Я вас понимаю, но поймите и вы
меня, я устал с вами возиться… Я сам ничего предприни-
мать не буду. Но и пошлю жалобу по команде. На обоих
Лазаревых с субботы лежат жалобы… Управляющий име-
нием графов Замойских жаловался уже прямо на вас…
— Этот-то на что?
— Вы ездили с офицерами по графским лесам?
— Да, ездил… Позапрошлый четверг… Я делал полевую
езду. Был глубокий снег, и мы ничего не могли потоптать.
— Управляющий говорил, что вы могли потоптать моло-
дые посадки.
— Я видел посадки, и мы их объехали.
— Управляющий и не говорит, что вы их потоптали, он
сказал: вы их могли потоптать. Я послал жалобу в штаб
корпуса.
Я знал, что у Начальника дивизии опасно больна жена, и
сам он очень страдал от тяжкой хронической болезни и уже
подал прошение об отставке. Я понимал, что ему нелегко,
но сотнику, ведшему взвод, и казакам я отдал благодар-
ность в приказе и напомнил о святости фронта и о нашей
обязанности этот фронт защищать от всяких посягательств.
Лед окончательно подался, но растаял он совершенно лишь в феврале, когда полк праздновал 100-летний юбилей своего существования.

На 23-е и 24-е февраля выпадала 100-летняя годовщина
сражения с французами под Краоном-Лаоном, когда в
снежную вьюгу казачьи полки Мельникова 4-го и Мельни-
кова 5-го, родоначальники 9-го и 10-го Донских казачьих полков, с “превеликим мужеством” атаковали французские
пехотные каре, рассеяли и порубили их, чем способствова-
ли общей победе, за что были награждены особыми знаме-
нами.
Государь Император в ознаменование столетнего юби-
лея этого сражения пожаловал 9-му и 10-му Донским ка-
зачьим полкам новые знамена с юбилейными лентами. На
эти дни в полку намечались большие торжества. Начальник
дивизии разрешил ассигновать на устройство юбилейных
празднеств 5000 рублей из хозяйственных сумм полка.
Это теперь, когда мы познакомились с “керенками”, с ук-
раинскими карбованцами, Донскими рублями, Доброволь-
ческими “колокольчиками”, Северо-западными “крылатка-
ми”, когда привыкли жить на динары, леи и франки, — мы
потеряли ощущение настоящего полновесного Русского
рубля. Тогда, в довоенное время, покупательная сила руб-
ля была громадна, и пять тысяч рублей были суммой, по-
зволявшей широко отпраздновать полковой юбилей.
Между мною и командиром 9-го полка было решено, что
в знак общей работы полков Мельникова 4-го и Мельникова
5-го под Краоном полки обмениваются подарками.
Вот здесь-то, в подготовке к юбилейным торжествам,
мне очень помогли мои петербургские связи. Не в том
смысле, как принято разуметь это слово, но мои знакомства
и дружба с людьми талантливыми, с художниками, музыкантами, печатниками и вообще со сведущими людьми. Я их широко использовал.
Мой друг и товарищ по Л.Гв. Атаманскому полку генерал-майор в отставке Николай Павлович Карпов был прекрас-
ным художником и скульптором. Он окончил Академию Ху-
дожеств с большой серебряною медалью. По моей просьбе
он вылепил из воска статуэтку Донского казака на лошади
времен Отечественной войны и в форме 1814-го года. Эту
прекрасно вышедшую статуэтку исполнил в серебре из-
вестный Петербургски ювелир и гравер Кортман. Она бы-
ла поставлена на каменный пьедестал с накладными бук-
вами соответствующих случаю надписей.
Полковник Л.Гв. Казачьего полка Сергей Александрович
Траилин, известный композитор, автор многих симфоний и
оперы “Тарас Бульба”, по моей просьбе написал для полка
встречный юбилейный марш, в который темами вошли —
Русский гимн Александровских времен, мотивы Марселье-
зы и казачья песня “Войско Платова героя”. Я провел этот
марш по команде, и он был утвержден для полка. Это было
новшество, так как до сего времени свои полковые марши
имели только гвардейские полки, все же армейские полки
имели один общий “Войсковой” марш, составленный при
генерале Хрещатицком из казачьих песен. Свой полковой
марш поднимал полк в глазах офицеров и казаков. Мы
очень волновались, утвердят ли его за полком… навсегда?..
Когда была Империя, мы верили, что есть такое слово —
навсегда!
Другой мой товарищ по Атаманскому полку есаул Алек-
сей Акимович Карпов, служивший в это время в Москве, по
моей просьбе снял копии в Лефортовском архиве со всех
наградных дел, касавшихся полка Мельникова 5-го, что да-
ло мне возможность составить краткую памятку столетнего
существования полка и особенно подробно все сделанное
полком во время сражения под Краоном. Мои хорошие от-
ношения с Р.И. Голике помогли мне заглазно издать в типо-
графии Голике и Вильборг, одной из лучших Петербургских
типографий, эту памятку, снабдив ее портретами Госуда-
рей, командиров полков, изображениями старого и нового
знамен и сцен полковой жизни. Мой друг, художник
Н.С.Самокиш, украсил книгу своими рисунками и виньетка-
ми. Вышла очень приличная книжка, которая была роздана
всем офицерам и казакам полка.
Командированный в Петербург офицер отыскал в Интендантском музее формы полка 1814-года, образцы оружия и снаряжения, и мои портные, знавшие меня с первого моего чина, и поставщики снаряжения — Каплан, Скосырев и Шаф изготовили мундиры, портупеи, банделеры и сабли того времени, а из Артиллерийского музея были получены карабины и пистолеты. До юбилейных дней оставалось каких-нибудь полтора месяца, и всем моим друзьям, всем офицерам и казакам нужно было лихорадочно напряженно работать. Занятия и маневры в полку не прекращались. Сам я работал по ночам, чтобы все поспеть сделать к сроку. Наш юбилей был событием не только в Замостьи, но и во всей округе, ожидались гости из частей гарнизона, от 9-го Донского полка, от 7-го уланского Ольвиопольского полка из Грубещова, нашего соседа… Прибивка знамени, парад,
торжественный официальный обед, бал и казачий спектакль, который готовила пулеметная команда, — все это нужно было подготовить, разучить, срепетировать, чтобы не ударить в грязь лицом, чтобы нигде не было ни сучка, ни задоринки.
Вот в эти-то дни, когда весь полк сверху донизу работал с полным напряжением, и растаяли последние льдинки между мною и господами офицерами.

Краснов П. Накануне войны //Русский Инвалид (Париж). — 1935. — №№ 86, 87.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий