Большая военная программа

Когда весной текущего года на столбцах заграничной печати появился слух о предполагаемом формировании трех новых русских корпусов, в противовес намеченному усилению германской армии, то известие это было принято во Франции без всякого энтузиазма. Скептическое отношение французской критики к росту союзной армии может показаться удивительным только поверхностному наблюдателю жизни европейских армий. Между русской и французской точкой зрения на нашу армию легко провести отчетливый рубеж. Наши союзники готовятся к чрезвычайно короткой и решительной кампании. Покойный генерал Ланглуа, считавший безнравственным стратегическое учение, утверждавшее, что с проигрышем решительной битвы на границе и первым разгромом миллионной армии война будет окончена очень скоро, в какие-нибудь 3 недели, все же не полагал возможным допускать, что борьба Франции с Германией затянется свыше 2 месяцев. При таком темпе ожидаемого развития военных действий французов, очевидно, интересует не абсолютная сила русской армии, а сила той ее части, которая успеет вступить в бой за этот короткий срок. Условия стратегического развертывания русских армий привлекают особое внимание наших союзников; мы слышали во французском парламенте даже запрос о степени подготовки русской железнодорожной сети к военным перевозкам. Ясно, что те же французские писатели, которые бьют тревогу при малейшем усилении германской армии, относятся с полным равнодушием к созданию в России новых армейских корпусов, в особенности во внутренних наших областях, что может скорее замедлить, чем ускорить нашу мобилизацию и сосредоточение; совершенно естественны, в этом случае, дружеские предупреждения о безумной погоне за числом. Наоборот, всякий успех наш в увеличении подвижного состава, проложении железнодорожных путей, усилении мирной численности войск и, в особенности, в развитии в нашей подготовке активного духа глубоко радует французов.

Положение может быть резюмировано так: во Франции ожидают чрезвычайно спешного появления за Рейном всей германской армии, которая оставит в заслон против России всего 2 или 3 корпуса. Важнейшим, первостепенным театром в глазах француза является Лотарингия; русский фронт является второстепенным театром борьбы, и французов интересует не столько наша окончательная победа на нем, как количество германских войск, которое нам удастся оттянуть на себя в первые же недели войны.

Стратегия учит нас приносить в жертву все интересы на второстепенном фронте в пользу успеха на важнейшем театре операций. Если признать правильность французской точки зрения на Лотарингию как на главный фронт борьбы с Германией, то, действительно, серьезная неудача русских войск, оттянувших на себя десять немецких корпусов, с точки зрения союза представляется более ценной, чем успех русских против 2-3 корпусов. И, наоборот, если признать, что важнейшим противником тройственного союза является Россия и центр тяжести борьбы будет лежать в Польше, а не в Лотарингии, то действия русской и французской армий придется рассматривать под совершенно новым углом.
Вся подготовка России и Франции к войне должна будет пересоздаться на иных основаниях.
Существует две стратегии — больших и малых армий. Бельгийская, голландская, датская армии не могут рассчитывать нанести серьезное поражение в открытом поле первоклассной армии, и потому вся организация обороны такого малого государства рассчитывается на выигрыш времени — спасение должно прийти со стороны. Наоборот, когда победу может дать лишь собственная армия, приходится внимательно взвешивать каждое мероприятие, ослабляющее активную силу армии, но дающее возможность выиграть время. Все должно быть поставлено на карту, чтобы выиграть решительное сражение. Если судьба Франции должна решиться на полях Лотарингии, то было бы преступлением отвлекать солдат, пушки, деньги и заботы на укрепление Парижа.
Если мы с этой точки зрения посмотрим на организацию военной мощи нашей союзницы, то мы должны будем констатировать, что Франция совершенно игнорировала вопрос о стойкости государственной обороны.

Мы готовы преклониться перед отвагой французов, решивших умерить кредиты на чисто оборонительные мероприятия в таком размере, чтобы, обеспечив оборону крепостей лишь на немногие недели, сосредоточить все заботы на полевых операциях, но тот сильный закал, который получает государственная оборона нашей союзницы и который дает ей твердость, но и хрупкость хрусталя, не может нас не беспокоить. Если, по исчислениям германской и французской военной литературы, мы можем лишь на тридцатый день вторгнуться значительными силами в Восточную Пруссию и только на сороковой день — в Познанскую провинцию, а французы к этому времени предлагают уже закончить военные действия, то это не может нас не интересовать. Французская гордость не позволяет положить в основу плана войны, что борьба с Германией будет решена в бассейне Одера и Вислы, и как бы толкает французов на несвоевременную авантюру где-то в районе Вердюна-Нанси <...>

Многие крупные изъяны германской организации мне прекрасно знакомы; так же точно мне известно, что французская армия, наравне со своими характерными недостатками, имеет и существенные, недостижимые в других армиях плюсы. Но все это не может поколебать нашего заключения, что в боевом отношении силу Франции надо приравнять 50% силы Германии и что попытка решить участь будущей европейской войны на полях Лотарингии в условиях 1 против 2 или даже 2 против 3 была бы непростительной стратегической ошибкой тройственного согласия, одной из тех ошибок, которых история побежденных приводит бесчисленные примеры <...>

Колоссальны успехи, сделанные нашей армией после русско-японской войны. В тактической подготовке войск, в стрельбе, в обучении и группировке запасных, в мобилизации, в накоплении огромных материальных средств мы сделали огромные шаги вперед. Офицеры, оторванные от строя в течение нескольких лет и снова познакомившиеся с ним, поражаются той напряженной работой, которая ведется в войсках. Мы можем с гордостью оглянуться на успехи нашей государственной обороны за последние годы. Требования поднялись настолько, что сравнение постановки любого вопроса ныне с тем, что делалось в недавно минувшее время, почти невыполнимо. Ленивые вспоминают о прошлом, как о золотом веке бездумья. Наши успехи в деле боевой подготовки ни для кого не тайна; оптимизм растет; действительно, на любое опасение, выраженное вами, готов ответ: “Успокойтесь, сравните настоящее с нашей беспомощностью в этом отношении в прошлом, убедитесь, как мы шагнули вперед”. И подобный ответ, базирующийся на эволюции нашей армии, нельзя не признать заслуживающим уважения.
Если, с одной стороны, мы и раньше представляли настолько грозную силу, что наш сосед, внимательно нас изучающий, не считал выгодным для себя нападение на нас, и если за последние годы мы значительно усилились — в два, три или четыре раза — цифра в нашем рассуждении не играет роли, — то в чем же заключается причина дальнейшего беспокойства за судьбу сухопутной войны, в чем лежит основание для требования дальнейшего роста нашей армии, для тревожного заглавия настоящей статьи о большой военной программе?
Ответ очень простой: второстепенный русский фронт стал для Германии важнейшим театром операций; а первостепенный театр операций предъявляет к русской подготовке к войне требования по совершенно отличному масштабу. Нет никакого сомнения, что в России все, включая и моряков, убеждены, что успехи на суше для нас в бесконечное число раз важнее успеха на море. На суше будет брошен жребий Великой России. Суша — главный театр операций, море — второстепенный, и успехи флота интересны нам именно постольку, поскольку облегчают положение на суше. Совершенно ясно, что если бы на суше мы имели дело с коалицией, располагающей крупным перевесом сил, например, если бы к тройственному союзу примкнула и Франция, то нам пришлось бы забросить идею подготовки к господству на морях и все силы народа напрячь для обороны на суше подступов к внутренним областям государства. Так и Германия: ослабление французской армии двухлетним сроком службы и России — войной 1904-05 гг. позволили германским правящим кругам начертать программу подготовки государства к борьбе с Англией за господство на морях. И наоборот, усиление военной мощи России и призрак — увы! — Балканского союза, готового примкнуть к тройственному согласию, заставили адмирала Тирпица отречься от морского соперничества, являвшегося роскошью, и напрячь все силы государства и израсходовать очередной миллиард на доведение армии до 860 тысяч солдат.

Бюджет морского министерства у нас скоро достигнет 75% бюджета военного министерства. Если мы можем почти половину средств расходовать на второстепенный театр, то, несомненно, мы с большим оптимизмом рассматриваем условия борьбы на главном. Вполне возможна и такая комбинация, что все растущие цены кораблестроения и стремление располагать действительно операционноспособной морской силой приведут к тому, что бюджет морского ведомства перерастет бюджет военный. И это явление может быть вполне законным, но лишь при условии, что занятие Берлина и Вены через два месяца после объявления войны является обеспеченным, что настолько велик перевес наших сухопутных сил <...>

Каковы же признаки переноса Германией своего внимания на восточный фронт? Отметим прежде всего официальную мотивировку чрезвычайных вооружений 1913 года, имеющую в виду, с одной стороны, усиление России, а с другой — нарождение Балканского союза. Кстати, германская военная программа официально считается с появлением у России союзной славянской армии в 600 тысяч человек на южной границе Австрии; ныне, когда от балканского союза остались одни черепки, положение России явно остается неуравновешенным и требует военного усиления, взамен уже учтенного про-тивником славянского союза.
Вслед за словом отметим дела. Из только что отпущенных рейхстагом чрезвычайных средств 200 миллионов марок обращаются на спешное усиление крепостей на русском фронте. В дополнение к готовому Торну переустраиваются Кенигсберг, Грауденц и Познань. Участок Вислы в германских пределах обращается в прочную перегородку, основываясь на которой сравнительно слабая германская армия может долго задерживать русское вторжение, переходя целиком в наступление то по правому, то по левому берегу Вислы, направляя свои удары на разрозненные армии русских, вися над правым флангом русских, если бы последние двинулись по опаснейшему направлению Варшава-Калиш-Берлин, и заманивая русских в Померанию, где русские не могут нанести немцам чувствительного удара. Такова идея оборонительного плана войны с Россией, развитая еще Мольтке в записке “о фланговом расположении армии у Торна” — и все мероприятия немцев доказывают, что они свято чтят его традиции. На случай же, если Россия, быстрым ударом разгромивши австрийцев, двинется по южному направлению, через Ченстохов-Бреславль-Берлин, вне досягаемости с фланговой позиции у Торна, Германия, по совету любимейшего генерала императора Бернгарда, приступила к постройке “антиславянской” крепости Бреславль, которая непосредственно преграждает южные пути и которой суждено сыграть особенно большую роль в случае распадения Австрии и принятия европейской войной характера германо-славянской борьбы.
Слова, сказанные в рейхстаге, имеют одну цену, а та лихорадочная работа, которая идет теперь вдоль нашей границы, от Кенигсберга до Бреславля, — несравненно большую. Так 18 лет тому назад немцы сосредоточивали все свое внимание на Лотарингии.
Удивительное, наконец, зрелище представляет германская военная литература. Еще три-четыре года тому назад статьи о России представляли редкое исключение. Казалось, что в мире существуют только французская и немецкая армия — так деятельно сосредоточивала все свои усилия немецкая военная литература на подготовку к войне с Францией. Шел ли вопрос о сравнении действия артиллерии, об охранении, о методах боя пехоты — всегда германский писатель имел в виду только французский фронт. Теперь же германские военные журналы на три четверти заполнены статьями о русской армии, о русских уставах, о русских приемах боя, о будущей борьбе на германо-русской границе. Мы еще не знаем, на какой фронт будет направлена правая и куда левая рука вооруженной Германии, но что Германия повернулась к нам — это безусловный факт.
Стратегический центр тяжести Европы с каждым годом передвигается на восток. Россия, остававшаяся раньше лицом к лицу лишь с лоскутной армией Австро-Венгрии, теперь должна считаться с тем, что славянский театр войны стал и для Германии важнее гальского. По мере того, как наши, а не французские армии, ставятся главной опасностью для тройственного союза, мы должны изготовиться выдержать и град главнейших ударов. Экспедиция во Францию приобретает второстепенный характер, и ученики Мольтке предпримут ее лишь постольку, поскольку оборона Франции будет допускать сведение с ней счетов в несколько недель. Германское сосредоточение на два фронта, из которых на одном будет 3-5 корпусов, а на другом 20-22, представляет, как видно, очень опасную игрушку. Это — колотушка, находящаяся в неустойчивом равновесии, которая больно ударит того, кто крепче ее потянет. Русско-французская стратегия стоит перед очень трудной задачей. Действия коалиции бывают часто неудачными именно по отсутствию искренности. Близорукий эгоизм может толкать на очевидно гибельный образ действий. Ведь если бы после маньчжурских неудач мы не взялись серьезно за усовершенствование наших вооруженных сил, Польша и по сие время оставалась бы для Германии второстепенным театром и нам попрежнему приходилось бы учитывать каких-нибудь 2-3 немецких корпуса. Впрочем, такая идиллия, наверно, уже привела бы к войне, к разгрому Франции и к установлению германской гегемонии. Как в тройственном союзе первая боевая роль принадлежит Германии, вторая — Австрии и очень скромная третья — Италии, так и в двойственном союзе имеется известная градация. Семь лет тому назад первая роль безусловно принадлежала Франции, теперь она безусловно отошла к России. Почет первой роли связан и с тяжелыми обязанностями, из которых первая состоит в том, чтобы сразиться с важнейшей ратью противника. Нашей большой военной программе надо считаться не с одним довольно значительным усилением соседних армий за последние 3 года (германская армия — на 157 тысяч человек), а с тем, что вместо двух германских корпусов придется драться с 15 или 20.
В стратегическом отношении Россия и Франция представляют коня и трепетную лань, запряженных в одну и ту же колесницу. Подготовка к войне должна допустить дружное напряжение их усилий, без которого нет победы. С этой точки зрения нельзя согласиться с теми эгоистическими мнениями, которые так часто разделяются во французской печати относительно дальнейшей эволюции наших сухопутных сил. Стремление подравнять русское участие в европейской войне по скоротечной операции французской армии, вступающей в решительную битву в Лотарингии, вполне объяснимое желанием ослабить удар по Франции направлением более тяжелой части колотушки на русский фронт, не отвечает интересам союза. Равняться надо по важнейшему театру.
Если французы очень беспокоятся, не запоздаем ли мы своим участием в войне, то мы вправе потребовать от наших союзников такого переустройства их обороны, чтобы ни при каких условиях через 4-5 недель после начала войны не могла бы начаться перевозка немецких войск с долин Мозеля и Мааса к Одеру. Мы не можем допустить, чтобы французы проиграли бы новое Кир-Килиссе. Французские Адрианополи — Туль, Вердюн, Эпиналь — должны находиться в состоянии, приличествующем нации, рискующей не только тридцатимиллиардной контрибуцией, но и своей самостоятельностью. Соответственно с изменением ролей, подготовка Франции должна стать более оборонительной; французы должны в стратегии дать то, что Петр Великий дал в тактике, процедив шведскую армию под Полтавой сквозь линию редутов. Это решение — далеко не блестящее; оно вызовет, конечно, возражение со стороны выдающихся офицеров французской армии, умы которой ориентированы в сторону наступления во что бы то ни стало, защиты каждого вершка французской территории от неприятельского посягательства, упования почти исключительно на свои собственные силы. Но такое решение координирует действия французов и русских; французская армия перестанет быть хрупким бьющимся объектом — и это вернее всего гарантирует Францию от германского вторжения. Переход французов к такой скромной оборонительной подготовке к войне заставит уже нас подумать о том, чтобы французы не отставали от нас и предприняли бы крайне энергичное наступление, как только выяснится, что перед ними оставлен лишь слабый германский заслон. В корню придется запрячься русской армии. Армия, занимающая в союзе первое место, обязана ныне по обучению, снабжению, численности и железнодорожной сети быть подготовленной к захвату в два месяца неприятельской столицы. Чтобы попасть в цель, надо брать еще выше.
Те скромные оборонительные идеи, которые мы только что рекомендовали нашим союзникам, имеющим перед собой вдвое сильнейшего врага, совершенно не отвечают требованиям, предъявляемым к нам первой ролью. Нам нужна огромная наступательная мощь, мы не нуждаемся в особых оборонительных мероприятиях; в случае неуспеха оборона наша зиждется не на крепостях, которые всегда гибнут при отсутствии выручки, — а выручки России ждать приходится не извне, — а на огромных расстояниях, которые дадут время истощить неприятельские армии и организовать новое сопротивление. Наши крепости должны служить наступательным целям. На постройку Бреславльской антиславянской крепости следовало бы ответить Владизападом — большой крепостью где-нибудь у Калиша, наличность которой значительно бы ускорила наступательный маневр. Нам нужны новые корпуса, нужно увеличение мирного состава существующих частей, нужны большие маневры, с пополнением частей довоенного состава призванными запасными, нужна постоянная тренировка солдата и начальствующих лиц, нужны новые железнодорожные линии, новые тысячи паровозов и вагонов, нужно обильное снабжение кавалерии мостовыми средствами вместо пироксилина, так как в задачу ей вместо разрушения придется поставить захват; нужна подготовка тяжелой артиллерии — те тяжелые мортиры, которые в несколько часов могут истолочь преграду из неприятельских фортов. Нужны войска сообщений, нужны летчики, а главное, нужны новые десятки тысяч молодых пехотных офи-церов и надежных подпрапорщиков, которые бы увлекали своим примером наши пехотные взводы в цепи вперед и своей кровью освящали путь к победе.
Нужна большая работа во всех закоулках нашей армии, добавление пехоты и всего нехватающего, настройка гигантского органа на ярко наступательный мотив, по новому камертону; таким камертоном должна явиться военная большая программа, которая должна задаться целью подготовки наступательной операции против главных сил германской и австрийской армий на важнейшем европейском театре действий — в бассейне Вислы. Нужно, чтобы вместо пяти германских корпусов мы были бы всегда готовы разбить два-дцать, плюс австрийская армия. И, разумеется, раз мы будем грозить Берлину, о всяких петербургских страхах, отнимающих соки нашей обороны, можно будет забыть.
Мне кажется, что если такая программа будет поставлена, вопроса о недостатке средств не явится. Отдыхать можно будет после ее завершения, как отдыхала Германия с 1887 г. по 1911г. Когда разрешался вопрос о малой судостроительной программе, слышалось много суждений о том, насколько может существовать уверенность в том, что морское министерство окажется в силах осуществить эту программу. Теперь, когда международная конкуренция, так обострившаяся в деле постройки дредноутов, перебросилась с моря на сушу, естественно возникает вопрос: насколько можно быть уверенным в осуществимости большой сухопутной программы, которая поставила бы наши вооруженные силы на требуемую высоту?
Вся история нашей армии за последние пятьдесят лет дает основание для удовлетворительного ответа на этот вопрос. Кривая русской армии бодро поднимается кверху. Об успехах наших в последние годы, которые могут навлечь на нас такую же грозу, с переменой фронта Германии, как успехи болгар против турок, — уже говори-лось. Мы уже опасны, но у нас нет еще гарантии непобедимости. Но надо признать, что и война в Маньчжурии, нанесшая столько тяжелых ран русскому сердцу, не знаменовала какого-либо периода падения уровня военного искусства в России. На противопоставление неудачников Ляояна и Мукдена героям Шипки и Плевны надо смотреть, как на льстивое щекотание за ухом народных страстей. Наша армия 1904 г. стояла во всех отношениях не ниже, а выше армии 1877 года; это признавалось даже столь мало наклонным увлекаться новаторскими течениями, как генерал Гершельман. Как ни крупны ошибки Куропаткина, как ни противоестественно расчленилось управление между Наместником и командующим армией, между Стесселем и Смирновым, все же это веточки по сравнению с плевненскими ягодами. После неудач под Ляояном, Шахэ и Мукденом наши полки проявили большую моральную упругость, чем после второй Плевны. Как ни прискорбны эпизоды атаки Сандепу, мы не обнаружили здесь больше тактического недоумения, чем под Горным Дубняком, когда корпус отборных войск окружил несколько дружин турецкого ополчения, жаждавших сдаться, и оказался беспомощным со всей своей артиллерией против земляного вала, за которым прятались турки. Если Горный Дубняк был все же взят, а от Сандепу пришлось уйти, то плюс и минус надо отнести на счет неприятеля, а не ухудшения своих войск. Героизм защитников Шипки не превосходил беззаветного самоотвержения истребленных до последнего в борьбе против десятерных сил безвестных защитников селения Суману — 15 января 1905 года, не нашедших еще в нашей армии себе биографа. Вечные отступления не смогли создать бле-стящего облика белого генерала, но Порт-Артур оставил нам свет-лую память Кондратенка. Руководители войск и штабов в 1904 году, несмотря на всю непопулярность их имен, должны быть признаны головой выше Зотова, Непокойчицкого, Левицкого, барона Криднера, князя Имеретинского и т.д. Вооружение, тыл, интенданты в войны 1877 и 1904 годов не могут и сравниваться. Если в Маньчжурии кое за что переплатили, кое-кто нажился, то интересы солдат не приносили в жертву, как в Болгарии. Запомним: армия может сделать большой шаг вперед и, несмотря на это, потерпеть неудачу.
Преступно окрашивать розовым цветом более дальнее прошлое и этой ложью наталкивать на вывод, что наша эволюция идет не по восходящей, а по нисходящей линии. Наши главные ошибки в Маньчжурии заключались в повторении таких же ошибок в турец-кую войну, оставленных неисправленными и затушеванных псевдо-исторической критикой. Как в Германии наступило теперь время, когда герои 1870 года сошли со сцены и об их ошибках заговорили беспристрастно даже в официальных изданиях, так и нам пора отнестись справедливо к отцам и детям. Мы шли недостаточно скоро, но все же вперед; перед русско-японской войной мы не хотели посмотреть на себя в зеркало турецкой войны; та искренность, удивившая весь мир, с которой мы критикуем наши действия в Маньчжурии, является порукой, что эта капитальная ошибка не будет повторена.
Нам нужно усилить нашу сухопутную мощь, у нас есть необходимые средства и имеется уверенность, что эти средства будут тол-ково использованы. Но время не ждет.
Русская мысль. — 1913. — Кн. VIII (август). — С. 19-29.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий