Военное искусство в эпоху империализма

Когда мое поколение, в самом начале ХХ века, еще сидело на академической скамейке, авторитет наполеоновского военного искусства являлся у нас еще незыблемым во всех областях; наполеоновская догма, облеченная в форму вечных принципов, преподносилась нам со всех кафедр. Полное изменение всех материальных факторов войны — проведение железных дорог и телеграфа, новое вооружение, новые экономические силы и новые социальные отношения, установление общей воинской повинности — нисколько не смущали наших профессоров. Наша военная теория отставала на столетия от жизни. Потребовались тяжелые удары русско-японской войны и первой революции, чтобы сдвинуть нас с этой мертвой точки. Мы прыгнули на 50 лет вперед и воскресили военную мудрость эпохи национальных войск середины XIX века, эпохи Мольтке, модным стал у нас немец Шлихтинг, великий ум, отметивший в военном искусстве эволюцию, которая отделяет Мольтке от Наполеона, и создавший теорию военного искусства Мольтке. На этой грани, грани франко-прусской войны, грани 1870 года, грани зарождения эпохи империализма, наше военное мышление оставалось до мировой войны и Октябрьской революции включительно. Теоретически мы ориентировали усилия русских армий в течение мировой войны так, как будто эпоха империализма еще не наступила <...>
Нет, вопреки Шлихтингу, эра развития новых материальных предпосылок к 1870 году осталась не только не законченной, но двинулась вперед за последние 60 лет колоссальными шагами.

Мы продолжаем жить, как и Мольтке, в век пара и электричества, но объем их применения совершенно изменился и количество перешло в качество. Железнодорожная сеть Европы в 1927 году открывает совершенно другие возможности, по сравнению с 1870 г.: тогда войска пользовались железной дорогой только для отправления на войну, вылезали из вагонов и грузились в них вновь только при демоби-лизации; а теперь войска уже маневрируют по железной дороге; железные дороги являются не только фактором первоначального оперативного развертывания, но и глубоко вторгаются в каждую операцию. Вместо трех поездов в сутки со снабжением, которые железные дороги подавали немцам в 1870 году, они подавали в 1918 г. до 300-400 и больше поездов в сутки, что совершенно изменило характер ведения военных действий. Железнодорожный проселок вырос за 60 лет в железнодорожную магистраль, — разница примерно такая же, какая существует между глухой деревней и большим городом. Техническая связь в эпоху Мольтке доходила, и то только в позиционное затишье, до штабов армии. А теперь командир полка обладает более широким аппаратом связи, чем тот, которым в эпоху Мольтке обладал командующий армией. Пехота не стала стрелять дальше, но автоматическое оружие и прежде всего пулеметы позволили растянуть фронты от моря и до моря, что совершенно изменило характер операций. Батальон, одевшийся в защитный цвет, начавшийся при-меняться к местности и избирать соответствующие строи, не стал виден глазу артиллерийского наводчика на большую дистанцию, чем то было в 1870 году, но непосредственная наводка в цель вообще ушла в прошлое, и артиллерия обратилась в такую фабрику дальнего огня, которая была совершенно немыслима в эпоху Мольтке <...>
Эпоха империализма радикально изменила все предпосылки ведения войны. Противоречия между отдельными государствами воз-росли до такой степени, что каждое из них должно было напрягать все свои материальные возможности, чтобы отстоять в ожесточенной конкуренции свое место под солнцем. В середине XIX века при строительстве армии еще перевешивали соображения внутреннего порядка. Вильгельм I помнил неприятные минуты 1848 г., когда ему пришлось, переодевшись в платье камер-лакея, бежать из берлинского дворца. Поэтому, во время войны 1870 г., Вильгельм I решительно высказался против новых призывов, новой мобилизации, разжижения ландвером армии, как того требовал Мольтке, которому приходилось иметь дело с новым миллионом вооруженных французов, выставленных Гамбеттой. На пополнение потерь было выслано только 120 тыс.человек, и то с половинным числом офицеров и унтер-офицеров. Поставить ведение войны в более широкие рамки можно было только ценой отказа от юнкерского характера прусской армии. А для Вильгельма I представлялось лучшим не допобедить французов, чем рисковать обращением войск в менее послушное орудие.
В эпоху империализма быть побежденным значит быть съеденным противником. В эпоху империализма приходится идти на величайший риск, вооружая народные массы. Кажущаяся стабилизация капитализма, уход в прошлое великих народных движений конца XVIII и середины XIX столетия, возросшее могущество государственной власти облегчали господствующим классам принятие этого столь рискованного решения. Начавшийся сговор между Россией и Францией поставил перед Германией в очень конкретной форме этот вопрос империалистической политики. В 1888 году Германия дви-нулась по новому пути, расширив объем воинской повинности с 12 до 29 возрастов призыва и фактически уменьшив продолжитель-ность военной службы с 3 лет на 2 года.
В мировой войне уже намечалось участие не только 20-летних, но всего мужского населения, до 49-летних включительно. Школа перестала быть органом, исчерпывающим всю подготовку к войне в политическом отношении. Если при военном законе 1860 года мужественный отказ Бебеля и Либкнехта вотировать в 1870 г. кредиты на войну не имел никакого непосредственного практического значе-ния, то в 1914 г. нужно было подготовить во что бы то ни стало 4 августа — голосование социал-демократической фракцией кредитов на войну, измену ее заветам Карла Маркса. И мы видим быструю отмену после военной реформы 1888 г. исключительных законов против социалистов, попытки социального законодательства со стороны государства, систематическое ухаживание прусского мини-стерства внутренних дел, особенно при Клементе Дельбрюке, за социал-демократическими лидерами, долженствовавшее втянуть последних на путь реформизма; даже прусский генеральный штаб прикладывает руку к этим ухаживаниям, составляющим одну из существеннейших основ плана Шлиффена — выставления против Франции таких масс, которые позволили бы протянуть правый, охватывающий фланг до Атлантического океана.
Конкуренция эпохи империализма тиранически диктовала свои условия всем государствам. Даже царская Россия, несмотря на свою внутреннюю слабость, должна была обосновать свое ведение мировой войны на призыве десятка миллионов крестьян и рабочих и производстве сотен тысяч прапорщиков, далеко не воплощавших интересы господствующих классов. Царскую Россию постигла катастрофа; но тирания империализма такова, что, несмотря на шатание капитализма в мировом масштабе, буржуазные государства и в будущем окажутся вынуждены мобилизовать все силы страны и выставлять наибольшие армии, которые только могут быть вооружены и снаряжены. Мечта о горсточке солдат с могучей техникой, завоевывающей весь мир, в нашу эпоху остается несбыточной фантазией. Настоящие строки набросаны только для того, чтобы показать, что в военном отношении эпоха империализма столь же резко отделяется от предшествующего времени, как и в отношениях экономических и политических. Изучение истории военного искусства в новейшее время указывает нам, что военное искусство в ХХ веке становится на совершенно отличные от ХIХ века основания. Как в области практической политики ХХ век выдвинул задачи, на которых еще не приходилось сосредоточиваться Карлу Марксу и Ленину пришлось проделать существенную творческую работу, применяя марксизм к эпохе империализма, точно так же во всех областях военного дела мы рискуем зайти в тупик, если сохраним строй военного мышления, созданный эпохой Мольтке.
Чистым кустарничеством было бы, если бы мы попытались разрешить теоретические задачи, лежащие на современном поколении военных работников, самым тщательным и внимательным анализом гражданской войны. Гражданская война в такой же мере неполно характеризует переживаемую нами эпоху в военном отношении, как, положим, самый широкий локаут, самая грандиозная стачка характеризуют ее в экономическом отношении. Гражданская война охватывает только часть подлежащих нашему исследованию явлений. И точно так же мы едва ли уйдем скольконибудь далеко, противопоставляя тезе — мировой войне, антитезу — войну гражданскую. Надо возвыситься до синтеза, который мы найдем только в военном ис-кусстве эпохи империализма.
Наша военная теория черепашьими шагами подвигается вперед, удерживая колоссальный балласт из ушедших уже в прошлое норм, правил, приемов. А обстановка, казалось бы, выдвигает необходимость ревизии военного искусства в полном объеме. Наша соответственная попытка в области стратегии еще не оправдана переходом в наступление на всем фронте военной теории.
Старые песни, отжившие слова, правда, слышатся реже, но в значительной мере потому, что в теории мы вообще молчим. Никогда прикладной метод преподавания военных дисциплин не пользовался таким распространением, как в наше время. Мировая война произвела такое опустошение во всех теоретических конструкциях, что они оказываются почти непригодными даже для школьного употребления. После войны 1866 г. Верди-дю-Вернуа также оказался перед разбитым корытом наполеоновской теории; он не находил в себе мужества атаковать тысячи освященных временем и авторитетом величайшего полководца предрассудков и попросту уклонился от теории, перейдя к обсуждению конкретных положений и к поиску конкретных решений. Прикладной метод имеет и крупные достоинства, но в основном он представляет бегство с поля сражения, уклонение от решения принципиальных вопросов, отказ от систематизации своих воззрений, известное недоговаривание, недостаток гражданского мужества. У самого Мольтке не хватало гражданского мужества теоретически противопоставить свои воззрения на военное дело признанной, укоренившейся, казалось, священной и вечной наполеоновской догме. И Мольтке укрылся за ироническое определение — “стратегия — это система подпорок”. Стратегия, видите ли, оказывается такой постройкой, как леса около воздвигаемого дома, леса, совершенно безличные, не имеющие никакого теоретического фасада — одни подпорки! Это определение великолепно координируется с прикладным методом — все концы уходят в воду, и никакой принципиальной дискуссии никто развести не сможет. Комар носу не подточит. Одни частности, меняющиеся в каждом данном конкретном случае! Своего рода “историческая школа” в стратегии и тактике — эти “методики”, сыплющиеся теперь, как из рога изобилия, и позволяющие удивительным образом авторам скрывать свои мнения по затрагиваемым вопросам…
Но мы знаем, что это неверно: фасад имеется в любой постройке, и все существующее имеет свое теоретическое лицо. Это доказал Шлихтинг, сорвавший маску прикладного метода с учения Мольтке и доказавший, что оно представляет, прежде всего, отрицание напо-леоновской догмы и противопоставление ей новых начал, разумно отвечающих новой материальной базе военного искусства <...>
Красная звезда. — 1928. — №1. — 1 января.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий