Вторая часть мировой войны

“Драма, исполненная ужаса и страстей” — так определял Жоми-ни войну. Как же слагается композиция этой драмы?
В давние времена история, как драматург войны, придерживалась классического представления об единстве времени, места и действия. Противнику посылался вызов: маркграф Альбрехт Ахилл в 1450 г. писал городу Нюрнбергу, что 11 марта он явится ловить рыбу в Пиленрейтские садки и с насмешкой просил горожан придти помочь ему. Горожане, в составе 500 конных и 4000 пеших, были в назначенный час у рандеву в Пиленрейте, и в полчаса все было покончено.
Затем дело осложнилось. Единство действий, объединенных одной идеей места и времени, можно наблюдать теперь только в отдельных сценах, которые на подмостках театра зовутся явлением, а на арене войны — операцией. Несколько операций, объединенных временем и местом, образуют кампанию. Совокупность кампаний в течение четырех времен года называется походом. Поход — это действие, акт.
Было бы ошибочно думать, что из одного, двух или нескольких походов и слагается целое — драма войны. Из одного или нескольких походов создается только одна из частей этой драмы.
Война состоит из пролога и двух частей. В прологе — в течение подготовки, пушки молчат, но стучат машины, выделывающие снаряжение; дипломатия с особой тщательностью подготавливает группировку действующих лиц к началу действия; происходит репетиция в виде маневров, военных игр, полевых поездок и пр., а мобилизационная работа неустанно минирует все основы государства, его хозяйство, его транспорт, его рабочую силу и финансовую организацию.

Взрыв минированного мобилизацией общества знаменует поднятие занавеса, начало первой части войны. Перед лицом каждой стороны оказывается противник, в виде враждебного правительства и враждебной военной организации, приготовленной им.
Текут операции, слагаются кампании, нарастают походы — и все в такой пропорции, которая наконец оказывается достаточной, что-бы низвергнуть враждебное правительство и уничтожить или рассеять вооруженную силу, на которую оно опиралось.
Где же остается материал для продолжения войны? Из чего может сложиться целая новая часть? — спросит читатель.
Но ведь на арене остается победитель с длинным счетом за военные издержки, за пролитую кровь, с прибавкой процентов за риск и успех всего предприятия. Те, с которыми была начата война, являются политическими покойниками. Нечего и думать, что с Вильгельма II, пишущего в голландской вилле мемуары, можно было бы взыскать репарации. Счет предъявляется по месту жительства, всему населению, рабочим и крестьянам побежденного в первой части войны государства.
Только сила оружия заставляет оплачивать политические счета. Победивши монархов и министров, нужно победить затем весь народ, покорить своей воле, наложить на него цепи, обратить в илотов. Это дает весьма обильное содержание второй части войны. Первая должна уничтожить военную силу врага, вторая превратить его в данника. Только умеренность победителя могла бы сделать вторую часть войны излишней.
Но он не может быть умерен: “как может быть умеренным государство, которое, затрачивая огромные средства, преследует огромные цели, каждое дыхание которого есть насилие; быть умеренным для него так же неразумно, как проспать момент” (Клаузевиц). Принципиальное деление войны на две части, конечно, нельзя отрицать, опираясь на то, что не всегда война проходит все ступени. Если только второстепенные интересы вдохновляют актеров на арене, то наступает общая усталость, и занавес мира набрасывает покров на борьбу, продолжающуюся вестись, но временно другими средствами. Авантюра, как мексиканская экспедиция Наполеона III, или проба сил, как австро-прусская война 1866 г., являются только отрывочными эпизодами, а не цельной драмой войны. Такими же “куцыми” были кабинетные войны XVII и XVIII столетий, а также новейшие войны, оканчивающиеся без сокрушения одной из сторон (русско-японская).
Для второй части войны характерно резкое различие в моральной позиции сторон: с одной стороны — идея покорения, завоевания, стремление сделать выгодную аферу, в лучшем случае — миссия пристава, явившегося получить по долгу, с другой стороны — энтузиазм отчаяния, решимость умереть или жить “свободным”. Здесь стороны находятся далеко не в таком морально уравновешенном состоянии, как в первой части войны.
Есть войны, которые начинаются прямо со второй части, с покорения. Правительства нет или оно ничтожно, и организованная военная сила немногого стоит; в бесхозяйную страну является завоеватель, рассчитывающий на легкую добычу, и неожиданно оказывается лицом к лицу с народной войной, требующей огромных усилий и жертв. Двадцать пять лет сопротивлялся Алжир богатой и организованной Франции, пятьдесят лет императорская Россия, в апогее своего могущества, вынуждена была затратить, чтобы овладеть, хотя бы условно, жалкими саклями аулов Кавказа. Полиция и дипломатия Наполеона смогли устранить печальный образ испанского короля и без боя удалить его армию, но все могущество Наполеона оказалось бессильным покорить испанский народ.
К крестьянке являются французские мародеры и требуют есть. Так как для французов испанцы не скупятся на мышьяк, то солдаты предупреждают, что вместе с ними будут есть ее дети. Через час мать с чувством исполненного долга смотрит, как в смертельных судорогах на полу корчатся чужеземцы и ее детишки. Таков был дух борьбы в Испании в 1808-12 гг. Надо признаться, что у французов особый талант вызывать самые огромные народные движения в оккупированных ими странах.
Войны французской революции имеют также совершенно особый характер: они вывернуты наизнанку и начинаются сразу со второй части; французский король хочет брать под опеку врагов Франции, французская армия в полном развале, большая часть офицеров дезертировала к врагам. Перед немецким главнокомандующим — только народ, почти безоружный, который надо покорить и образумить, народ, к тому же раздираемый жестокой внутренней борьбой; война рисуется, как увеселительная прогулка в Париж и неожиданно получает совершенно другие очертания: народные массы ощетинились, выгнали завоевателей, и сами бурным потоком разлились по Европе; первая часть последовала после второй.
В 1812 г., находясь в Москве, Наполеон ясно почувствовал, как сменились исторические декорации и началась вторая часть войны. В Москве Наполеон не нашел, кому он, как победитель, может предъявить свой счет. Правда, русское правительство не было низ-вергнуто, но оно находилось в стороне, в Петербурге; в сторонку отошла пополняться и русская армия. А кругом зашипело осиное гнездо, создалась новая моральная атмосфера, выступили новые лю-ди.
Березина, — эти повозки с награбленным серебром и мехами, около которых голодные, обезумевшие от ужаса люди поедают дох-нущих лошадей; трупы замерзших, заносимых снегом; зовущий к вечному покою зимний ландшафт, и агония охваченной паникой армии ветеранов, — это, несомненно, сильная иллюстрация ко второй части войны.
1870 год дает довольно цельное представление о войне. Мец и Седан покончили с империей Наполеона III и не оставили наследовавшей ей республике никаких кадров для организации армии. Все, кто в мирное время готовился к войне, попали в плен к немцам. Но война не кончилась, так как новому французскому правительству был предъявлен счет, содержавший требование Эльзаса, Лотарингии и очень крупной денежной контрибуции. Чтобы взыскать с французов по этому счету, пришлось вести новую войну, уже против народа. Если полмиллиона немцев справились в течение одного месяца, и очень легко, с императорской армией, — то победа над народной армией, и то не полная, потребовала пятимесячных усилий целого миллиона немецких солдат. История бесспорно свидетельствует, что если перед нами не мумия — не труп, сохраняющийся от разложения посредством хитрой политической аптеки, — а жизнеспособная нация, то действительное покорение ее представляет почти невыполнимую задачу, трудность которой несравнима с борьбой с регулярными армиями. Бисмарк очень хорошо знал, что такое вторая мировая война, борьба с народом, каковы трудности реализации политических векселей — отсюда сравнительная умеренность его политической программы войны сравнительно с требованиями военного командования и решительное расхождение с ним в оценке обстановки во вторую половину войны. До известной степени с трудностями оккупации и непосредственного выкачивания из населения “репараций” познакомились и немцы на Украине осенью 1918 г. Но это были только первые искры пожара.
Крупнейшим авторитетом в этом вопросе является Клаузевиц, годы активной деятельности которого протекали в обстановке оккупации французами Германии. Если мы попробуем сравнить соотношение сил Пруссии, побежденной Наполеоном, и современной Германии, побежденной Фошем, то должны будем безусловно согласиться, что Клаузевицу приходилось действовать и мыслить в более трудных для сопротивления условиях, чем его правнукам. Идея германского единства тогда гнездилась только в головах буржуазии, и то далеко не во всех; Наполеон мог еще наложить цензурный запрет на самое слово “Германия”, поставленное на обложке труда г-жи Сталь. Для Фоша борьба с этим понятием уже невозможна — истекшее столетие значительно углубило его в ущерб центробежным представлениям — Южной Германии, Баварии, Рейнского союза.
Фош не может опираться на ту огромную центробежную силу, которую в руках Наполеона представляли германские государи и государики с их эгоистическими противоречивыми интересами. Если отношение численности французов и немцев за истекшее столетие изменилось больше чем в два раза в пользу Германии, то выигрыш немцев при сопоставлении завоеваний в отношении политической сознательности, культуры, развития путей сообщения, земледелия, промышленности, наук — еще больший. В эпоху Клаузевица состоятельные классы немцев нередко думали и писали по-французски. Французский язык претендовал на наследие латыни — всемирную гегемонию. Франция располагала не только гениальным полководцем, не только могущественной военной организацией, но и являлась самой передовой страной. Ее стремление к господству в Европе опиралось на завоевания и авторитет революции, на отмену крепостного права, на гражданский кодекс Наполеона, на сеть шоссейных дорог и длинную эпопею блестящих побед ее знамен. Прав-да, теперь у Франции имеются в Европе вассалы; но они были и у Наполеона, и последний держал их в несравненно более строгой дисциплине и зависимости; и у Наполеона Великое Герцогство варшавское являлось рынком, поставлявшим для его целей пушечное мясо…
Отчаивался ли в этих условиях Клаузевиц в возможности вступить в борьбу с французами? Наоборот, он весь был проникнут мыслью, что стоит захотеть, стоит ничего не пожалеть для достижения намеченного результата,— и цепи будут сброшены, так как великий народ не может быть покорен. Клаузевиц тщательно обрабатывал проекты подпольной организации ландштурма. Ему приходилось обдумывать план войны в труднейших условиях, так как Наполеон оккупировал значительно большую часть территории Германии, чем Франция в 1923 г.
Но, может быть, объективная, философская мысль Клаузевица была ослеплена его горячим патриотизмом и он строил воздушные замки о возможности народной войны в Германии? Посмотрим, что говорит он относительно чужого, враждебного государства. Мы имеем в виду его критический разбор вторжения союзников во Францию в 1814 г. “Стратегическое наступление не могло ставить себе целью завоевание Франции, так как государство таких размеров, имеющее такое многочисленное население, с таким воинствен-ным духом, вообще не может быть завоевано”. Впрочем “для такого завоевания и физические, и моральные силы союзной армии были безусловно недостаточны”. “Вообще, можно получить господство над большим государством только посредством политического расслоения. Этот принцип вполне мог быть применен к Франции. Столица большого государства является всегда очагом политических расслоений, а Париж больше, чем всякая другая столица”…
“Нужно было разбить точки опоры политического бытия Наполеона, и затем уже можно было рассчитывать на внутреннее разложение, которое открывало пропасть, долженствовавшую поглотить могущество Наполеона”.
Итак, Клаузевиц считал трудности второй части войны непреоборимыми. Он считал возможным организовать народную войну в Германии против всемогущего Наполеона и полагал, что и истощенная Франция 1814 г. не может быть покорена всей ополчившейся против нее Европой. И есть только одно средство добиться мира — это внутреннее разложение враждебного государства.
В этом англичане отдавали себе такой же ясный отчет, как и Клаузевиц; поэтому, воюя с Наполеоном, они возили в своем обозе Бурбонов. Мы наблюдали явления народной войны преимущественно в обстановке диких ландшафтов — лесов Вандеи, гор Тироля и Кавказа, степей Алжира, трущоб Испании. Даже Париж баррикадировался преимущественно в то время, когда представлял скопление узких,кривых переулков, и значительно утихомирился после того, как Наполеон III проложил в нем ряд широких просек — бульваров. Фабричные трубы, так часто мелькающие в окнах вагона при проезде через Германию, ее роскошные железные дороги, шоссе, школы, заливающий вечером улицы городов электрический свет, — не является ли все это препятствием для народной войны, не облегчает ли это доступ вторжению?
В двух-трех переходах от занятого французами Рура лежит Тевтобургский лес. Так называется местность, через которую когда-то пролегал путь римских легионов Вара и которую придется проходить французской армии в случае вторжения в Германию.
Тевтобургский лес изменил свой аспект до неузнаваемости. Только по характеру почвы можно догадаться, где здесь в отдаленную эпоху должна была находиться непроходимая чаща первобытного леса. Что же культура, обратившая суровый ландшафт Тевто-бургского леса в уютную, мирную картину успешного приложения человеческого труда, — сделала ли она из него политико-стратегический Лустгартен — парк с кабачками для прохожих? Может ли кладбище латинского империализма после электрификации продолжать выполнять свою роль?
Конечно, для современной народной войны отнюдь не требуется декораций первобытной культуры, если не мыслить последнюю в масштабе подвигов петлюровских банд на Украине или исторического донкихотства. Вторая часть войны может обосновывать свой расчет на успех не на партизанстве, а на широком порыве организованных масс. Все, что увеличивает организованность народа — школа, газета, телеграф, одновременно является и существенной слагаемой его сопротивляемости. Если бы удалая шайка Ермака Тимофеевича нашла в Сибири людей, не стоявших на первой ступени культуры, то едва ли бы ей удалось так быстро завоевать бесконеч-ные пространства.
Мольтке безусловно не видел в телеграфе и дорогах, окутывавших Францию в 1870 г., обстоятельств, облегчающих ему задачу борьбы с импровизированной народной обороной. Он видел козыри противной стороны — Гамбетты — в развитии французской промышленности, в культурных навыках и богатстве населения и требовал от военного министра Пруссии Роона, в нарушение прусских законов, призыва под знамена даже не обязанных воинской повинностью возрастов немцев. Чтобы вторая часть войны логически вытекала из первой, и являлась вообще возможной, необходимо, чтобы первая часть не поглотила все ее содержание, не являлась народной в полном смысле этого слова. Но если народ действительно исчерпает в первой части войны все свои силы и возможности, то он или перестает существовать, или вторую часть войны ему приходится вести лишь в качестве завоевателя.
Обратимся к мировой войне: действительно ли она являлась для Германии народной войной, действительно ли до конца все силы и средства всех классов немецкого народа напряглись на войну, и дей-ствительно ли Фош сломил всю силу немецкого сопротивления? Длительность первой части мировой войны и проявленное Германией упорство заставляет внимательнее остановиться на этом вопросе.
Гамбетте и его друзьям, вдохновлявшим сопротивление французского народа в 1870 г., правые вменяли в вину пораженческие тенденции в эпоху второй империи. Прежде, чем стать вождем народной войны, Гамбетта создал себе политическое имя борьбой в парламенте с отпуском средств на подготовку войны с Пруссией и сопротивлением росту императорской армии. Именно поверхностность воинственного одушевления французов в императорский период войны обусловила готовность к жертвам во второй. именно слабость испанского правительства, которое сверг Наполеон I, обусловило силу сопротивления испанских крестьян. Такова диалектика истории: нужны пораженцы, чтобы было возможно сопротивление в новой фазе войны. Не были ли лучшими батальонами парижской коммуны те, которые доставляли всего больше хлопот Трошю при осаде Парижа немцами? Не развивалась ли в России гражданская война за счет сил и средств, сэкономленных в 1917 г. на июльском наступлении Керенского?
Мировая война поглотила много сил и средств германского народа. Можно утверждать, что если бы до конца за Людендорфом стояли бы все классы населения, если бы в германии не существовало пораженческих течений, если бы наша февральская революция не отвлекла внимание немцев от боевого фронта и не заставила рейхстаг принять мирную резолюцию, если бы Октябрьская революция и пламенное ее выражение — речи Троцкого в Бресте не раздули, искры бунта против старого государства, ведшего войну, то материала для второй части войны осталось бы немного.
Свидетельства и документы, исходящие как из революционного лагеря, так и от Людендорфа и его сподвижников дают на поставленные вопросы вполне согласованный ответ. Начиная с 1916 г., мировая война постепенно перестает быть делом германского народа в целом. В дальнейшем мы видим еще «кантовское» понимание долга на фронте, но народные массы все дальше и дальше уходят от вой-ны: фронт Людендорфа, его мысли и заботы, его энергичная воля обращены не столько против Франции, сколько против отлива, который чувствовался в тылу. Тыл становился все враждебнее к фронту. Самые различные воздействия вели к тому, чтобы лишить войну народного характера и экономить силы для второй части: провокация 14 пунктов Вильсона, вакханалия спекуляции, голодная блокада Англии, веселье кронпринца на фронте, русская революция, пораженческая позиция независимых социал-демократов, брестлитовские переговоры. К осени 1918 г. улицы германских городов были полны мужчинами, фронт перестал получать подкрепления.
Также согласованно отвечают документы германской и французской стороны на вопрос о квалификации успехов Фоша в конце войны. Тогда как во Франции сопротивление во вторую половину 1870 г. приходилось организовывать исключительно из элементов, находившихся в оппозиции к первой, не участвовавшей в ней, новая Германия осталась наследницей кадров оттесненной, но не побежденной армии. Англичане, следуя в Бельгии за германскими войсками, удивлялись порядку отступления, организованности отпора арьергардов и целесообразной, систематизированной работе немцев по эвакуации и разрушению. Последнее большое сражение на французском фронте произошло 26 сентября — 5 октября. Вот в каком выговоре Петэну оценил Фош 4 октября французскую победу: “После 8 дней непрерывных боев, 4-я армия, конечно, достигла значительных результатов, которые, однако, несомненно, ниже тех успехов, которых надо было ожидать, имея в виду, что неприятель связан на всем фронте и ведет оборону некоторых участков против 4-й армии только истощенными и перепутанными частями, собранными наспех, и уже не располагает никакими заблаговременно возведенными укреплениями.
Вчерашний день, 3 октября, в особенности подчеркнул отсутст-вие управления в бою; он представлял картину недостаточного натиска, сражения, в котором не хватает цельности из-за отсутствия порыва и взаимодействия различных армейских корпусов; поэтому нельзя было и использовать достаточных результатов”.
“Отмечаются корпуса, не проявляющие деятельности, корпуса не маневрирующие, — тогда как другие изматывают все свои силы для успехов, остающихся неиспользованными”. Я довольно начитан в военной истории, но такого тона в обращениях полководца к своему ответственнейшему помощнику после действительной победы встречать не приходилось. Бесстрастные цифры убитых свидетельствуют, что осенью 1918 г. французская пехота отказывалась от достижения поставленных ей задач при проценте потерь впятеро меньшем, чем в эпоху сражения на Марне. Несмотря на явный развал германского фронта, несмотря на ясно обозначившуюся победу, французы были способны только на вялые атаки и нигде не смогли прорвать германского фронта.
В моральной обстановке второй части войны вероятно еще большее понижение способности к жертвам и напору. Зачем же немцы подписали версальский мир? Не логичнее ли было продолжать сопротивление, не складывая оружия?
В 1807 г. прусаки подписали тильзитский мир, а в 1813 г. начали народную войну против наполеоновской оккупации. 6-летний промежуток оказался разделяющим первую часть войны от второй. Документы ясно свидетельствуют, что вождям Германии не требовалось вовсе 6 лет для того, чтобы придти к мысли о народной войне — подпольная работа началась на другой день после заключения мира. Конечно, в 1813 г. политическая и военная обстановка сложилась особенно выгодно, но очень удачный момент был и раньше — в 1809 г., когда борьба с Австрией и Испанией поглощала все силы Наполеона. Ответ лежит не в плоскости более или менее удачной внешней конъюнктуры, а в отсутствии предпосылок, необходимых для ведения второй части войны.
Скифский образ борьбы с вторжением заключался в выжигании самых убогих деревень, в которых наступающая армия могла бы получить малейшую зацепку. Жгут свое, чтобы не дать опорного пункта — крыши, продовольствия — неприятелю. Это начало скифской стратегии является руководящим и для обороны против политического наступления. Какие-то политические пожары должны предшествовать началу вооруженной борьбы, чтобы лишить неприятеля политических точек опоры. Не был ли таким политическим пожаром удачный жест царского правительства в мировую войну — манифест нашей ставки об автономии Польши? Если в дальнейшем течении войны все попытки германских и австрийских генералов использовать польскую кровь для борьбы против антанты потерпели полную неудачу, то, в некоторой степени, не падает ли заслуга в этом на политическое ауто-да-фе старых русских домогательств в польском вопросе? И не стали ли после манифеста несколько лучше сражаться польские крестьяне в русских рядах?
В 1870 г. вторая часть войны могла последовать за первой непосредственно, вследствие политического пожара, происшедшего в Париже, когда пришло известие о Седане. Революция имела поверхностный характер, что обусловило и неполное напряжение народной войны; все же только те опустошения, которые она сделала в государственном наследстве, оставленном второй империей, сделали возможным дальнейшее сопротивление Франции. Половинчатая по-зиция Гамбетты не помешала ему стать “атаманом шайки луарских разбойников” в глазах консервативных современников, и только следующее поколение признало его национальным героем.
В 1807 г. одряхлевший государственный организм Пруссии, приспособленной только к “кабинетным” войнам, был не пригоден для ведения в его рамках второй части войны. Слишком глубоки были те трещины, на которых могло бы опереться “разделяй и властвуй” Наполеона. Прежде всего — крепостное право. Когда в 1818 г. польские помещики в Галиции попытались поднять бунт против австрийских властей, то последним, чтобы образумить поляков, не потребовалось ни одного австрийского солдата; достаточным оказалось разрешить крестьянам погром бунтующих крепостников. Точно так же после Тильзита нельзя было начать народную войну несвободными крестьянами против французской армии, еще помнившей свое революционное происхождение.
Нужно было уничтожить привилегии феодалов и сравнять с ними в правах буржуазию; буржуазии в народной войне 1813 г. отводилась главная роль, и, разумеется, предпосылкой была ее эмансипация. Нужно было изменить отношения, перестать бить солдат, изменить каторжный дух казармы, взгляды на дисциплину, чтобы можно было осуществить всеобщую воинскую повинность. В сущности в 1808-1811 гг. в Пруссии — сплошное зарево политического пожара, уничтожающего те опорные пункты, за которые могла бы уцепиться французская оккупация. Мы имеем безусловно дело с революцией, которая ввиду французской оккупации и уступчивости слабого короля требованиям партии реформ, протекала без внешней вспышки. Но о революции говорили и справа, и слева, и внутреннее бурление свидетельствовало о напряжении, неизбежном при внутренних сдвигах.
Клаузевиц квалифицировал, еще до свержения наполеоновского ига, йенский разгром как “подарок истории” за ту сумму внутренних возбудителей, которое дало Пруссии это потрясение. Счастливая Пруссия 1807 г.! Ее лучшие политические и военные вожди, ее лучшие граждане поняли историческую необходимость покончить с остатками феодализма, чтобы сохранить свободное место под солнцем. Почему Гнейзенау занял определенную революционную позицию? Потому что он являлся вождем не только эгоистичных обывателей, а великого народа. Нужно было совершить за счет феодалов буржуазную революцию.
Когда-то буржуазия была передовым классом. 100 лет назад история отметила бы жест бюргера Людендорфа, отказавшегося во время мировой войны получить награду за победу в виде графского титула или хотя бы дворянского “фон”. Но сегодня она игнорирует взгляды на феодальные побрякушки: на повестке дня стоят другие вопросы…
Народная война 1813 г. могла состояться только при условии принесения в жертву феодальных привилегий. И, естественно, феодалы являлись противниками Гнейзенау и его друзей, видели в них наемных агентов Англии и стояли за покровительство Наполеона, за единение с Францией, чтобы сохранить классовые привилегии за счет национального рабства.
Немцы и тогда уже были великим народом, так как Наполеон мог найти в Германии опору только в изжившем себя классе. Иначе этот великий политический мастер не остановился бы перед тем, чтобы уже в 1806 г. своим декретом решить аграрный вопрос в Пруссии, что лишило бы прусских патриотов возможности провести эту реформу как свободное решение прусского правительства и очень ослабило бы их внутренние позиции.
В настоящий момент народная война в Германии требует жертв уже не от феодалов, а от крупной буржуазии, и последняя естественно выбивается из колеи защиты общенациональных стремлений и жмется к идее илотского мира. Как в 1812 г. Йорк наступал к Риге, образуя авангард Наполеона и нанося удары тем, кто только и мог помочь немцам начать освободительную войну, так ныне крупные германские промышленники обречены играть роль авангарда французского капитала. Но Йорк нашел в себе силы в декабре 1812 г. изменить своему классу и перейти в Таурогене со своими войсками в противоположный лагерь. Ждать теперь того же от Стиннеса, ко-нечно, не приходится, но когда настанет час таурогенской конвенции XX века, ряды сподвижников Людендорфа заколеблются…
Народная война 1813 г. стала возможной только после политического пожара в Германии, начавшегося после тильзитского мира; этот мир является отсрочкой, взятой у истории. Такая же отсрочка и для тех же целей была дана Германии в образе версальского мира.
Нужен пожар, который бы устранил возможные опорные точки французской оккупации. Но небезразлично, какой это будет пожар — фашистский или революционный. Германские фашисты сыграли уже свою роль, и, признаем это, с честью в 1916-18 гг. История не допускает переигрывать игру, и вторая часть войны не может явить-ся повторением первой. Политическое содержание второй части войны должно резко отличаться от первой. На большой смоленской дороге, от Москвы к Березине, родились русские декабристы. Свой смысл вторая часть войны получает в том, что она вдохновляет и бросает в первые ряды ту часть народной энергии, которая осталась неиспользованной в первой. Ветераны первой части войны, специалисты, являются и здесь горячо желанными, но не они определяют ее характер. Народная война в Германии не может быть организована силами фашистов. Германский фронт тогда обретет превосходство над французами, когда в первых рядах его окажутся те элементы, из которых слагался враждебный тыл к концу первой части мировой войны, — революционные рабочие. Не всякое движение вперед является стратегическим наступлением. Когда в конце сентября 1914 г. Людендорф направлял 9-ю германскую армию от Ченстохова и Кракова к Иван-городу, это движение вперед преследовало явно оборонительную цель — занятие по-зиции по левому берегу Вислы. Это “дутое” наступление, продиктованное оборонительной идеей, привело немцев к поражению.
Не всякая оккупация является историческим наступлением. Историческое наступление требует излишка народонаселения, излишка капитала, превосходства в предприимчивости и организованности вождей промышленности и торговли. Всем ясно, что для исторического наступления не только на правом берегу Рейна, но и на левом его берегу у Франции нет никаких предпосылок. А всякая оккупация, не являющаяся историческим наступлением, неумолимо упирается в народную войну.
Первая половина войны дает возможность политике одной из сторон одержать крупный, видимый успех. Нищий, выигравший двести тысяч, начинает пьянствовать. Политик, не бисмарковского покроя, не возвышается выше этой психологии. Политическое на-ступление обращается в политический разгул, не оправданный никакими историческими данными. Этот политический разгул неизбежно ведет ко второй части войны. Греки тоже чувствовали себя победителями в первой части мировой войны и проделали этот опыт в Малой Азии.
Я попытался, возможно объективно набросать самый краткий разбор условий второй части мировой войны. Я не руководился никакими симпатиями, но мне хотелось рассеять роковое заблуждение, что марш на Берлин может явиться чем-то вроде военного апофеоза или колониальной экспедицией, а не второй, недоигранной частью мировой войны. Только ослепление французов позволяет им одновременно базировать свои расчеты на своих достижениях в военной технике и учитывать сопротивляемость промышленной Германии едва ли не ниже Алжира.
Франция уже закончила свое политическое развертывание для второй части мировой войны. Фош уже поставил заключительную точку на плане стратегического развертывания на случай народной войны в Германии. Эта точка поставлена Фошем заблаговременно: уже в 1900 г. он излагал в парижской военной академии основные положения того плана сосредоточения (№ XVII), который французы действительно осуществляли в августе 1914 г. Весь мир был поражен полной нелепостью начального французского рипоста на величественный шлиффеновский охват через Бельгию. Здравое мышление Ланрезака, с позором за это выгнанного из армии, спасло французов от уничтожения в нелепом для них пограничном сражении.
Нельзя понять глупостей, предначертанных Фошем и осуществленных Жоффром в августе 1914 г. без руководящей нити: Фош стремился на обход через Бельгию ответить так, как Наполеон ответил на обход Вейротера под Аустерлицем <...>
Надо признать, что подражателю Наполеона скопировать Аустерлиц в августе 1914 г. совершенно не удалось. Теперь, после Аустерлица, очередь за копией с Йены.
Военная мысль и революция. — 1923. — Кн.5. — С. 23 — 37.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий