Интеллектуализм в военном воспитании

До 1866 года, взвешивая качества, необходимые для начальника, все довольно единодушно согласились с Суворовым, отводившим волевому началу решающее значение. В 1796 году Суворов, требуя присылки в армию генералов, писал: “пришлите мне кого хотите, только чтобы они были деятельны, быстры в атаке и послушные”. Об умственных качествах своих будущих помощников Суворов не говорил ни слова, так как эти качества для генерала не представляются Суворову выдвигающимися на первый план. После 1866 года обстановка круто изменилась, и лишь один Драгомиров имел мужество подчеркивать суворовские требования: “на войне, как и в жизни, основная причина успеха кроется в воле, и ум является только на втором месте. Воля — это сила неотразимая, увлекающая и слепая — это Отелло. Ум — это сила проникающая, но неуравновешенная, сомневающаяся и склонная к воздержанию — это Гамлет” <...> Интеллектуализм приписывает успех на войне могуществу мозга: обучение войск, с одной стороны, гений вождя, с другой — вот основы победы. Учение, наука рождают победу. Победа — это мозговое производное; ее богиня, Афина Паллада, родилась в полном одеянии, в шлеме и с копьем из мозга Зевса. Мы, будто бы, живем в эпоху научной войны и шагаем уже через порог промышленной войны, в которой генералы будут инженерами, а офицеры — начальниками мастерских. Какой простор… для головастиков!
Отметим, прежде всего, контрабандный прием, с помощью кото-рого интеллектуализм ворвался в романо-славянские армии: он облекся в германские цвета, он использовал в свою сторону ореол германских побед 1866 и 1870 годов, он фальсифицировал Мольтке, как ученого противника Бенедека и Базена. Между тем, наиболее свободной от грехов интеллектуализма была именно германская армия; после Бюлова и Пфуля, двух великих схоластиков-интеллектуалистов. Германия освободилась совершенно от их влияния, главным образом благодаря Клаузевицу. Мольтке, как и Клаузевиц, как и Шарторий, был далеко не ученый-интеллектуалист, а артист, подходивший к жизни не с готовыми рецептурными принципами в кармане, а с громадным уважением к обстоятельствам каждого данного частного случая и с запасом здравого смысла, чтобы действовать исключительно руководствуясь условиями данного частного случая. Мольтке, как и Клаузевиц, видел только военное искусство, а не военную науку, признавал только скромную теорию военного искусства, а не науку как выигрывать кампании, и, сам выдающийся стратег, дал стратегии скромнейшее определение: “стратегия — это система подпорок”, — что значило в уме Мольтке, что стратегия — это сплошной компромисс между различными противоречивыми требованиями обстановки.

Отметим еще, что в русской литературе, в то самое время, когда интеллектуализм начался проповедоваться с нашей академической кафедры авторитетным голосом русского Бюлова или Пфуля — профессора Генриха Антоновича Леера, изгнавшего драгомировские определения тактики и стратегии как отделов военного искусства и возведшего их в ранг наук, одновременно с голосом М.И. Драгомирова, упорно отстаивавшим начала волюнтаризма, в нашей литературе появилось и первое гениальное обличение интеллектуализма. Перечтите под этим углом зрения бессмертный роман Льва Толстого “Война и мир”. Несомненно, гениальный автор предвидел будущий расцвет военного интеллектуализма, несомненно, что философские взгляды Клаузевица были знакомы Толстому и произвели на него глубокое впечатление; боевые места из Клаузевица, его страстные выступления против ученого шарлатанства, дали Толстому значительный материал для философских и скептических рассуждений князя Андрея Волконского о военной науке вообще, для иронической оценки Пфуля, для оценки возможности победы накануне Бородина. Значение морального элемента, значение чувств, переживаемых скромным Тимохиным — одного из массы, — и подчеркивание решающего характера этих сердечных переживаний сравнительно с выбором позиции, оружием или численностью войск — во всех этих чертах Толстой, совершенно в тон Клаузевицу, является могучим противником военного интеллектуализма <...>
Забыты у нас, в России, истины, которые проповедовал умеренный основатель нашей академии генерального штаба Жомини: “человек не сведущий, но с природными способностями, может совершить большие дела; но тот же человек, напичканный ложными доктринами, зазубренными в школе, нафаршированный схоластическими системами, не сделает ничего путного, разве что забудет все, чему его учили…”.
“Ничто так не способно убить природный, здравый смысл и дать победу ошибочным взглядам, как это схоластические теории, основанные на ложной идее, что война — это положительная наука и все операции могут быть сведены к точным расчетам”.
“Генерал, участвовавший в 12 походах, должен был бы знать, что война — это великая драма, в которой действуют тысячи причин морального или физического порядка, которых нельзя свести к математическим подсчетам…”.
Вместо Жомини и еще гораздо более суровых Клаузевица и Драгомирова наша военная наука преклоняется ныне перед писателями типа генерала Леваля, который, вводя во французскую армию интеллектуализм, низко расшаркивается перед ученостью и жестоко осуждает неученых генералов первой и второй империи <...>
Если интеллектуализм дошел до экзаменов на генерала, но не додумался еще до экзамена на главнокомандующего, то он строит свою Вавилонскую башню в другом направлении. Вавилонская башня — это единая военная доктрина. Таковая действительно существует в Германии, но эта доктрина — в стране, где о ней вовсе не говорят, доктрина не мозгового порядка, а доктрина единства сердец, единодушного отвержения интеллектуализма, единодушного преклонения перед Клаузевицем, единодушного признания решающего значения волевого начала. В таких широких рамках оказываются выброшенными за дверь только шарлатаны, имеющие систему, рецепт на победу, секрет ложной науки в своем кармане; все же добросовестные работники, признающие, что военное искусство есть искусство практическое, где теория может оказать практике посильную, скромную помощь, признающие, что единственной наставницей этой теории должен быть не тянущийся к схоластике мозг чело-века, а седая, умудренная опытом многих кампаний, военная история, — все такие работники оказываются нисколько не стесненными германской военной доктриной. И поэтому германская военная мысль не имеет своих “изгоев”, “ахеров”, как назывались у евреев вольнодумцы, протестовавшие против единой доктрины кагала, и в то же время германская военная мысль блещет удивительной силой воли, преклонением перед волевым началом, которое отмечает всякий незаинтересованный читатель во всей германской литературе и, особенно, у Бернгарди.
Не так понимает единство военной доктрины интеллектуализм: для интеллектуализма единая доктрина — это венец творения, это будущее, это спасение, на которое он уповает. Доктрина — не только единая метода, единая мозговая дисциплина, единое точное толкование слов; доктрина задается не только тем, чтобы всякая мысль была точно изложена, передана, понята и послушно исполнена — чтобы люди говорили на одном общем языке; доктрина задается большими претензиями. Она хочет вдохновлять и руководить начальниками в бою; единство доктрины стремится ввести единство и гармонию в боевые действия.
Гордая была мысль у людей — построить башню, которая вознесется до неба. Но не было в сердцах их согласия, они перестали понимать друг друга, — и стали бессильными…
Интеллектуализм строит свою Вавилонскую башню, чтобы добиться гармонии действий. Но еще Паскаль подчеркнул, что в мозгу лежит корень расхождения, и кто поручится, если у нас будут одинаковые мысли, одним словом, весь свет сойдется клином на одном профессоре, и у всех будут под рукой его лекции — что действия всех и каждого будут тождественны? Общая страсть, общий порыв, сердца, учащенно бьющиеся при одних и тех же мотивах, могут дать гармонию действий. Но полагаться на мозг человеческий — это строить здание гармонии на песке.
А если в доктрину вкрадутся ошибки, как вкрадывались они до сих пор во все военные системы? Господа интеллектуалисты подходят к концепции профессора стратегии и тактики, также непогрешимого, как римский папа, когда он с кафедры трактует догматы католицизма. Иначе ведь будет единство в заблуждении, со всеми его роковыми последствиями; горе вольнодумцу, у которого поднимается рука на скрижали, на которых начертаны заповеди доктрины!
Долговременность заблуждения будет обеспечена, попытки обнаружить истину затруднены до крайности, заблуждение проникает во все правоверные мозги! Интеллектуализм стремится создать догматы, которые убьют свободную мысль <...> Какой же идеальный офицер, при демократическом буржуазном строе, по мнению интеллектуалистов?
Офицер, “ставший на новый путь”, верит в могущество разума и в науку. Он любит свое отечество, но любовью мозгового порядка, “сознательной и продуманной”; любовью, в которой нет ничего узкоэгоистического, широкой, справедливой, просвещенной, он видит над отечеством все человечество и “понимает свой двойной долг к отечеству и всему человечеству”. Он пацифист, так как дух демократии далек от воинственности. Он любит “малых сих”, идет к ним и живет бок о бок с ними не только материальной, но и духовной жизнью. Он либерален, он отбросил кастовые предрассудки и заменил их духом солидарности. Он знает, что для общества полезнее производить богатства, чем готовиться к убийствам и пожарам — и полон уважения к тем, кто фабрикует богатство, и даже благодарности к ним, т.к. это их золотом оплачивается его жалованье.
Он изучит каждого новобранца, будет беседовать с ним, откроет себе его сердце, заинтересует его и тогда использует годы военной повинности для того, чтобы оздоровить народ, создать для него в армии школу, которая отчасти окупит то зло, которое причиняет цивилизации и обществу содержание постоянных армий. Новый офицер будет “проповедовать крестовый поход против детской смертности, туберкулеза, алкоголя, венерических болезней”, он подчеркнет благодеяния союзов, кооперативов, синдикализма. Большое воспи-тательное значение имеет хоровое пение — в казармах будут петь, тоже танцы — будут танцевать, будут устраивать театральные представления. Он будет усиленно заботиться о благоденствии солдат. Чтобы солдат работал, надо о нем хлопотать. Нет хлеба, нет и кро-ликов! Нет супа, нет и солдата! Этих соблазнительных выкриков больше не раздается во французской казарме, с гордостью замечает майор Эбенер. На военных кухнях во Франции уже водворились ди-пломированные повара <...>
Не слишком ли много требовать, чтобы офицер выступал наставником в морали, в гражданском, социальном, политическом и даже военном воспитании. Не забывают ли интеллектуалисты, что гражданин является в казарму только чтобы обучиться своему ремеслу защитника родины, что уже теперь его паек много обильнее пайка граждан, что отец солдата работает много больше, находясь в условиях, далеких от полного комфорта. Офицер и себя, и своих солдат должен готовить для действия, для работы в очень суровых условиях, а не переродить в рассуждающих Гамлетиков. Престиж офицера — престиж солдата, а не ритора, человека, который готов биться, а не говорить. Солдат должен прежде всего создать культ силы, нена-видеть и презирать слабость. Каких комункулусов имеют в виду интеллектуалисты? Для молодежи усилие — это жизнь, счастье и радость. Чтобы отличиться в спорте, побить рекорд, молодежь согласна на самый суровый режим. Вспомните слова революционного генерала Клебера: “быть солдатом, это значит не есть, когда голоден, не пить, когда жаждешь, идти, когда смертельно устал, нести раненого товарища, когда сам валишься с ног. Вот чем должен быть солдат”. А интеллектуалисты стремятся нагулять на нем моральный и материальный жирок.
Интеллектуализм, подчеркивая значение материальных благ, привязывает к жизни, не подготовляет к тому, чтобы распроститься с ней; не самопожертвование, а аппетит развивается их, эгоизм спускается с цепи — подготавливается трусость и предательство. Офицер скрывает от солдата, что он — пушечное мясо, скрывает солдатскую идею долга и тяжелую мысль о жертве, на которую всегда должен быть готов солдат…
Велика и широка гамма прегрешений интеллектуализма против правды военного дела. Интеллектуализм пробивается во все щели, освещает со своей стороны все вопросы. Выдержанных волюнтаристов военная литература романо-славянских народов знает лишь в очень небольшом числе. Кто из нас не приносил жертв в капище интеллектуализма: следы этого преклонения перед техникой, перед наукой, перед прогрессом, перед магазинной винтовкой, перед появившимся переводом положительной философии Огюста Конта пестрят почти во всех трудах по военному искусству. В настоящей статье затронута лишь небольшая часть тех опустошений, которые произвел интеллектуализм в генеральских и солдатских сердцах; список их можно было бы растянуть на многие десятки страниц. Но и приведенного достаточно, чтобы показать во весь рост опасности, угрожающие военному искусству от интеллектуализма. Конечно, есть мелкие грехи и крупные преступления — и великая разница между уклонениями хотя бы генералов Леваля и Бонналя и майоров Симона и Эбенера. Да не посетуют на нас интеллектуалисты различных толков, часто непримиримых между собой, что автор их соединил на одной скамье подсудимых.
Я предвижу возражение: несмотря на свой интеллектуализм, Франция победила же верную Клаузевицу Германию. Да не благодаря интеллектуализму, а именно несмотря на интеллектуализм, Франция победила. Интеллектуализм не проник во всю толщу французской армии, война обнаружила здоровое, не подгнившее ядро. Но с более волюнтаристической доктриной французы, вероятно, победили бы не с такими громадными жертвами кровью и материальными средствами, не в четыре года, а в один год. Если же Германия сумела так долго продержаться против всего мира, то именно пото-му, что была верна Клаузевицу, что волевому началу не только в армии, но в воспитании всей нации было уделено исключительное внимание, что среди ее вождей не оказалось ни Пфулей, ни Лееров, ни Симонов и Эбенеров.
Мне приходилось видеть в театре сцены из “Войны и мира”. Каким анахронизмом представлялись мне фигуры немцев — Вольцогена и других, прогуливавшиеся на подмостках и ломаным языком разводивших накануне битвы типичные интеллектуально-схоластические рассуждения; — теперь эти фигуры говорят самым чистым русским языком, одеты в русскую форму, и наводняя кадры преподавательского персонала, пробивают в умах ответственных военных деятелей России широкую дорогу интеллектуализму. Большинство наших лекторов — это жрецы капища военной науки, интеллектуализма, и лишь изредка встречается единомышленник по взглядам на военную теорию как теорию исключительно военного искусства.
Обидно: и Лев Толстой — русский писатель, и лучший портрет Клаузевица изображает его одетым в русскую форму, и самые силь-ные впечатления остались у Клаузевица от походов 1812-1814 годов, проделанных на русской службе. Тот общий кризис, который переживает русская интеллигенция, не дает ли нам необходимый толчок, чтобы выбраться из засасывающего болота интеллектуализма?
Военно-педагогический журнал. — 1920. — № 1-2. — С. 45-55.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий