Дух мертвый

Не вглядываться в прошлые события, не изучать причины наших поражений — значит не желать исцелить нашу армию от сковывающих ее недугов, не желать ей в будущем побед. Нам, русским, отвертываться от тяжелых кровавых страниц дальневосточной борьбы — прямо гадко. Внимание армии должно быть обращено на последние боевые страницы ее истории. Тяжело становится, когда представить себе, что думы о Ляояне, Шахэ и Мукдене выпорхнут из центра нашего внимания, что мода на них пройдет, как проходит мода на дамские шляпки… А если офицерское общество утратит интерес к опыту прошлой войны, то что делать? Будут выходить двадцатитомные казенные издания о войне, будут мирно занимать места на полках архивов и будут покрываться толстым слоем пыли.
Не проявляя интереса к прошлой войне, мы похоронили бы память о наших товарищах, павших на Маньчжурской земле, как хоронили 3 года тому назад их тела. Мы совершили бы преступление как по отношению нашего будущего, так и прошлого.

Есть несколько причин, и есть несколько позиций, откуда равнодушием, скукой форменного образца и ледяным, мертвящим жизнь духом веет на исследование опыта русско-японской войны. Где они эти источники духа мертвого? Их, повторяю, несколько; боюсь сказать — много. У каждого из нас есть такой знакомый, который имеет скверную привычку повторять, что бы вы ему ни сообщили: “я так и знал; я ведь предупреждал; ведь я говорил; меня не слушали; ну и разбирайтесь теперь!” Эти господа — несносные создания.
Ничто для них не ново под луной, ничто их не интересует; не только уши, но, кажется, смоковница бы завяла в их присутствии. Они входят в гостиную, где кипит оживленный разговор, где резко играет солнечный луч, где лица интересны, так как одухотворены стремлением к чему то, что выше будничной повседневности. И вдруг — метаморфоза: все киснет, сворачивается, делается пасмурным; дамы сразу стареют на много лет, мужчины теряют нить разго-вора. Все это следствие появления доброго знакомого.
И у меня есть такая добрая знакомая, которая много умеет сделать в высшей степени противным своим “я так и знала”. На все у нее есть свои принципы — такие же широкие, всеобъемлющие и пустые, как ридикюль старой девы. И все, что ни случилось бы на свете, все она знает, все, точно по мерке, подходит к ее принципам. Настала последняя война. События следовали одно за другим. Трудно было понять все это и объяснить себе. Было больно и страшно думать о многом. Временами получалось впечатление землетрясения. Все ходило перед глазами; колебались основы. Моя добрая знакомая временами заметно конфузилась. Но вот поставлена точка. Ход событий временно прерван. Моя добрая знакомая уже тут как тут: “ведь я говорила? Все это очень просто: есть 7 принципов. Меня не послушали — пеняйте на себя. Не в моей лавочке покупа-ли”.
Эх, добрая знакомая! Не так-то просто то, что случилось на Дальнем Востоке; не мешайте нам своими собственными глазами изучить совершившиеся события; придержите пока ваши принципы в ридикюле. А что до вашей болтовни, то на простой вопрос — направо или налево — вы не отвечаете, а судите о корнях вещей и так, и этак, и как не случись, все выйдет по-вашему. Все сказать — ниче-го не сказать.
Боюсь, чтобы это поверхностное отношение — “я так и знал” — “ну, это понятно”, — “это очень просто” — не повредило бы делу изучения нашей прошлой войны. Раз все это так, как говорит моя добрая знакомая, то прежде всего это скучно, это не интересно, это форменного образца и не подлежит изучению мной в свободное от службы время.
Теперь нашей армии приходится переживать натиск педантизма.
Эти мысли были навеяны на меня разговором с товарищем, который уезжал преподавать юнкерам тактику и военную историю.
— Что же, будете обучать и воспитывать молодежь на примере сражений приснопамятного, полусказочного времени?— спросил я.
— На мой взгляд, совершенно безразлично, откуда мне черпать примеры для иллюстрирования принципов военной науки. Мне даже безразлично, верно или не верно будет излагаться фактическая сто-рона военных операций — лишь бы она ясно иллюстрировала поло-жения военной науки. Безразлично, буду ли юнкерам приводить в доказательство эпизоды Ляоянского сражения, или выдуманную мной задачу на планах Скугаревского и Энгельгардта — лишь бы суть принципа ясно истекала из примера. Конечно, я постараюсь извлекать уроки тактического искусства из славного прошлого на-шей армии — битвы на Куликовом поле, Полтавской, походов Суворова.
Искренность моего собеседника меня обрадовала. — Так вы предпочтете, пожалуй, книгу Гоппенштедта — “бой в будущем” — действительно случившемуся Мукденскому сражению? — продолжал я допрос.
— Да, у Гоппенштедта все придумано просто, ясно, логично. По его воображаемому будущему сражению легко можно схватить типичные положения тактики, а в Маньчжурской битве много туманного, недоделанного, нелогичного, неправильного.
— Военное дело, — продолжал он, — это та же математика. Все поддается вычислению. Действуя по принципам, сообразуясь с техникой, мы будем следовать правильным путем и в результате победим.
— Но ведь вы истину, действительность сознательно приносите в жертву отвлеченным теориям и фантазиям?
— Ну и Бог с ней, с истиной! Голая истина только запутывает и смущает. Если познать истину, беспрерывно и остро ощущать ее, не только что воевать, но и жить — то, может быть, не захочется!
Это говорил молодой офицер, лично перенесший тяжесть нашей прошлой войны; в более смутной форме эти откровенно высказан-ные взгляды разделяются многими другими.
Как могли дойти они до жизни такой, хочется поставить им вопрос.
Как могут они отворачиваться от действительности, от событий колоссального значения, которые проходят перед ними; как могут они забывать свое участие в них, забывать, что белое, что черное, добровольно надевать на себя ярмо фальшивых теорий и рассказы-вать сказки о царе Горохе, когда теперь кажется, сама земля горит военно-историческими событиями огромного интереса?
Велика сила педантизма, сила мертвой буквы; и проявляется она с особой энергией иногда в совершенно неподходящей для нее на первый взгляд обстановке, когда события кипят ключом. Многие искренние люди обжигают в этом водовороте свои крылья, уходят в свою раковину и прячутся за броню педантизма. И на милых устах лектора, иллюстрирующего Полтавской битвой весь теоретический катехизис военного дела, быть может ложится горькая улыбка разочарования в жизни, в современной действительности, в современном искусстве воевать.
Только отчаяние может заставить его брать примеры на разведку из деятельности Дмитрия, великого князя Московского, на берегах тихого Дона 500 с лишком лет тому назад. Отчаяние — плохой советчик. Нужно мужество, чтоб жить и ра-ботать. Нельзя прятаться от требований жизни за мертвую букву, как прячет под крыло страус свою голову.
Офицерская жизнь. — 1907. — № 93. — С.648

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий