Из жизни иностранных армий

По определению Монтескье, история — это сборник небылиц, сочиненных по поводу действительных происшествий. В области военной мысли громадное влияние имели небылицы, относящиеся к великой французской революции: прекрасная легенда о толпах волонтеров, стекавшихся отовсюду под знамена, о неопытной и необученной милиции, разбивавшей и гнавшей лучшие солдатские армии. К чему, казалось, нужна была солдатская выучка, если опыт показывает, что при высоком патриотическом подъеме чувств можно побеждать ученых, оставаясь неучем? К чему знания, если все зависит от духа? В вопросах французской революции никто, кроме самих французов, не мог ясно разобраться, а последние поддерживали и раздували великую легенду о победе Давида над Голиафом, невежественных революционеров — над закаленными полчищами старого порядка.
Теперь обстановка изменилась. Двухлетний срок службы в армии во Франции вводился против ее желания. Появились проекты дальнейшего сокращения службы; реформаторы говорили генералам: “позвольте, — да ведь все зависит от духа, от взрыва патриотизма. Если наши предки побеждали в 1793 году без всякой организации, если толпы волонтеров сразу превращались в превосходных солдат, к чему нам постоянная армия? Переходим смело к милиции”.

Легенда о милициях революции оказалась оружием, направленным против постоянной армии во Франции; армия должна была защищаться от этой легенды, разоблачить ее — и эту задачу принял на себя французский генеральный штаб. В целом ряде превосходных трудов о революционных войсках современные французские исто-рики доказывают, как тяжело было воевать в эпоху революции. Идеи серьезных историков популяризируются в газетах и в журналах; почти каждый день во французской прессе встречаешь вылазки про-тив великой легенды.
Сотни свидетельств позволяют утверждать, говорит “Journal des sciences militaires”, “что никогда комплектование армии не было так трудно, как в эпоху революции; никогда в войсках не было такого количества дезертиров, симулянтов, мародеров, трусов, негодяев. Это несомненно”.
Волонтеры — прежде всего, их почти не было. Только в Париже удавалось увлечь несколько волонтеров в армию, пользуясь шуми-хой манифестаций и опьянением митингов. В провинции же “волонтера” брали по жребию — по наряду стольких-то волонтеров от общины. Эти волонтеры, будто бы никогда ни при каких обстоятельствах не дезертировавшие, сотнями тысяч разбегались из своих частей. В 1795 году французская армия насчитывала 1.169.000 человек, а через 15 месяцев — только 400.000 человек; из нехвативших 769 тысяч, конечно, гораздо большая часть дезертировала, чем погибла от голода и лишений.
Единогласно утверждают свидетели той эпохи, что старые королевские полки были лучше новых волонтерских батальонов. Волонтеры не выдерживали более 10 % потерь. В конце концов правительство решило перемешать между собой части постоянные и волонтерные, чтобы избежать недоразумений с последними <...>
Что касается до новой тактики — глубокого боевого порядка, искусного пользования опорными пунктами, — будто бы созданной революционными армиями впервые, то я беру смелость утверждать, что эта тактика, получившая во Франции широкое применение, за-имствована у нас, у нашего родного гения — Великого Петра.
Близость воззрений французских современных писателей, близость доктрины, проповедуемой ими так настойчиво, к тем взглядам, которые почти безусловно господствовали у нас перед последней войной, обратили на себя внимание многих. Но ошибочно было бы думать, что франко-русский союз в области тактики создан был усилиями одного генерала Драгомирова, учение которого так популярно во Франции. Сближение идей началось почти два столетия тому назад. Корни французской доктрины протягиваются на поле Полтавской битвы, юбилей которой мы только что торжественно отпраздновали.
Полтавская победа — это подарок Петра России. Битва была выиграна скорее искусством великого человека, чем усилиями войск. Боевая задача была облегчена войскам до крайности. Противник был процежен Петром Великим через ряд редутов, размягчен огнем с укреплений и подан нашим молодым полкам во вполне готовом для поражения виде. Опыт Нарвы не пропал даром: Петр поставил себе задачу, как с молодыми, недостаточно сплоченными, недостаточно обученными, неуверенно маневрировавшими войсками победить своего первоклассного противника, и эта задача нашим полководцем была разрешена идеальным образом. По обстоятельствам, с армией учеников против армии учителей нельзя было ничего придумать лучшего. Эта тактика была создана страстным желанием гения победить теми средствами, которые находились под рукой. Если бы армия Петра Великого по подготовке к маневрированию и закалу не уступала бы шведской, наш полководец, конечно, победил бы более обычными приемами линейной тактики.
Идею Петра Великого схватил маршал Саксонский, которого судьба носила всюду и которому в первой четверти XVIII века приходилось служить в Польше и России. Он перенес ее во Францию, обработал и взлелеял в своих сочинениях. Вот прямое указание маршала Саксонского на происхождение его идей о ведении боя из глубины и о пользовании опорными пунктами: “Если такая тактика (в подлиннике — диспозиция) дала Полтавскую победу московитя-нам, недостаточно закаленным для боя и уступавшим своему противнику, какой успех может ждать от нее храбрый, пылкий народ, с такой склонностью к атаке”!
Для того чтобы идеи маршала Саксонского перелились из облас-ти теории в практику, нужно было французской армии пережить свою Нарву — Россбах. Полтавской идеей Петра великого руководился в своих операциях и сам маршал Саксонский, и в особенно широком масштабе — маршал Броглио, известный французский полководец эпохи Семилетней войны; революционные генералы — Лафайет, Дюмурье, Келлерман, Журдан — это ученики, друзья и последователи Броглио.
Многим, может быть, покажется странной и натянутой эта генеалогия французской доктрины. Тем не менее нет ничего особенно удивительного в том, что молодая русская армия и дряхлевшая французская армия XVIII века сошлись на одной тактике, что идея Петра Великого так легко укоренилась во Франции. Французы сами, естественно, должны были прийти к полтавской тактике, так как французам, как и нам под Полтавой, приходилось сражаться против превосходного по обучению и сплоченности противника. Одни и те же причины должны были привести к одинаковым последствиям.
Французской армии приходилось сражаться с пруссаками, строго державшимися, как известно, линейной тактики и доведшими ее до высшей степени совершенства. Тактику пруссаков во все времена можно охарактеризовать как тактику прилежных людей. Прусская доктрина заключается в том, что на войне одерживает победу тот, кто лучше выучен в мирное время. Принц Фридрих Карл в своей прекрасной инструкции 1860 года “Искусство сражаться с французской армией” указывает, что французы увлекаются формулой Наполеона о преимущественном значении морального элемента над материальным, что эта идея всосалась там в плоть и кровь; на этой формуле поставлено все воспитание французского солдата; в результате его не подготовляют материально к бою, пренебрегают маневрами и т.д. Пруссаки всегда видели залог победы в этой материальной подготовке войск, зубрили, зубрили и зубрили, так как видели в учениях мирного времени, часто презиравшихся и во Франции, и в России, науку побеждать. По прусскому уставу XVIII столетия новобранца должны были непрерывно учить заряжанию и прикидке до тех пор, пока он не будет свободно давать 4 выстрела в минуту. При тогдашних ружьях на меткость одиночного выстрела не рассчитывали. Но зато и пуля не могла улететь далеко; как пушечная картечь, залп батальона засевал пулями все пространство перед ним. Пруссаки наступали сплошной стеной и, давая до 5 залпов (3 шеренги) в минуту, с 50-70 шагов поражали противника; батальон, имея по фронту 170 шагов, выпускал на близкую дистанцию свыше 3 тысяч увесистых пуль в минуту. Ни одна другая армия не могла приблизиться к этому идеалу.
Справедливо говорили французские генералы, что недисципли-нированной французской армии нечего и думать состязаться с прилежной прусской армией в усвоенной последней огневой тактике: француз будет стрелять и хуже, и вдвое тише, и скорее расстроит порядок сплошной стены. “Пруссаки над нами в огне имеют неоспоримое преимущество, — говорили французы, — мы не можем следовать их тактике; для этого пришлось бы подражать им во всем, усвоить их дисциплину; это подражание для нас может оказаться роковым, так как у нас нет тех свойств, которые бы дали нам победу на этом пути”.
Не помогли против огня прусской линии и штыки: под Россбахом штыковой удар (без выстрела) громадной колонны в несколько десятков тысяч человек легко отбивается с 50 шагов огнем 5 прусских батальонов. Ряд поражений заставил французов изобрести тактику передовых отрядов и позиций, использовать местность, прибегнуть к укреплению на поле сражений и перейти к ведению боя из глубины — к развитию тактики Полтавы. Неумение в полной мере использовать свой огонь, сознание огневого превосходства противника заставило французских генералов провозгласить принцип о недействительности вообще огня в бою: о том, что не огонь решает сражение, а удар в штыки. Огонь был для французов зеленым виноградом, которым, согласно басне, можно оскомину набить. Французы отрицали значение огня даже тогда, когда всецело были обязаны ему победой.
Во второй половине XVIII столетия тактическое единение между французской и русской армией расстраивается. Мы получили “прилежного” полководца-гения Суворова. Он прошел хорошую школу Семилетней войны. Суворова эта школа выгодно отделяет от других наших позднейших начальников, воспитанных на опыте борьбы с турками и азиатами. Суворов из борьбы с пруссаками выработал свою доктрину: “за одного ученого трех неученых дают; давай нам больше”, выработал свою подготовку мирного времени, свою “науку побеждать”. Он тесно соприкасался с прусской школой, но не укло-нялся от состязания с ней. С турками — каре, азиатская тактика, с цивилизованным противником — линейный порядок, вот его мысль. Он был “прилежный” и не боялся работы по подготовке мирного времени. Он вводил в нее разум и не застывал на определенных по-нятиях, как то делали пруссаки до Иены. Он не учил бы войска, как делал пруссак Молендорф, целить не в неприятеля, а в землю в 8 шагах перед строем, на том сомнительном основании, что в бою не-вольно подкидывают ружье, и целясь в землю, будто бы как раз по-падешь во врага.
Во второй половине XIХ века единение наше с французами много яснее. Под Горным Дубняком, окружив редут, мы стреляли в него много часов с различных сторон. Когда редут был взят, в нем оказался лишь незначительный процент турок, раненых ружейным огнем. Из того факта, что, несмотря на прекрасные условия для подготовки атаки, ружейный огонь нанес мало потерь, мы сделали вывод о бессилии его по окопавшемуся противнику и бросились навстречу французской ударной тактике. А прилежные люди, пруссаки, и в особенности сомневавшиеся австрийцы, сделали из того же события вывод о необходимости серьезно учиться стрелять, чтобы не бить попусту. Два различных вывода из одного и того же опыта войны…
В настоящее время мы как будто бы вернулись к эпохе Семилетней войны. Наполеоновские идеи не отошли на второй план, нет, но пруссаки толкуют их в стиле Фридриха I, а французы — маршала Броглио. От нашей уверенности в себе и нашего прилежания будет зависеть путь, который мы изберем.
Русский Инвалид. -1909. — № 165. — 30 июля.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий