Классовая военная история

Мировая война заботливо хранит от нас свои тайны. Существующая история ее представляет, по преимуществу, историю штабов и историю артиллерийских группировок. Француз Грассе, правда, выступил как историк деталей пехотного боя, но он изучил всего два или три эпизода и при этом изгнал из своего изложения все ошибки, неустойки, грехопадения, составляющие сущность скоротечной драмы ближнего боя.
Мы знаем, что характер боевых действий в 1918 году являлся совершенно не похожим на бой 1914 года, что действия пехоты постепенно отошли на второй план по сравнению с артиллерийской подготовкой, но насколько мы имеем здесь дело с новыми успехами военного искусства и насколько — с реакцией на разложение пехоты и позиционный характер войны?
Мы читали описания сотни атак, не удавшихся вследствие недостаточной артиллерийской подготовки. Так ли это? Если вопрос только в недостатке артиллерийской подготовки, если оборонительная сила пехоты так возросла, — почему неудачи, в конечном счете, сводятся не к тому, что не удается взять непри-ятельский окоп, а к тому, что не удается удержаться в нем, что сдаются в плен головные части пехоты наступающего? И если сама пехота сваливает вину своей неудачи на недостаточность подготовки артиллерии, то должны ли мы верить ей на слово?

Мы знаем, что в период позиционной борьбы и французам, и англичанам, и русским, и немцам не раз удавалось преодолевать укрепленные полосы и оказываться перед незанятым окопами пространством. Смогли ли пехотные части в широкой степени использовать свое оружие и маневр в открывшейся перед ними перспективе? Нет, они оказывались неспособными двинуться с места в обстановке отсутствия огневого вала.
Нам говорят о волшебных свойствах автоматического оружия, увеличивших обороноспособность пехоты и понизивших ее наступательные возможности. Насколько тут правды и насколько лжи? Введение нарезного оружия, заряжение с казны, переход к скорострельной магазинке являлись почти таким же крупным усовершенствованием, как и введение пулеметов. И если бы война, с переходом к берданкам, затянулась на несколько лет и качество пехоты значительно ухудшилось, не слышали ли бы мы ут-верждения, что изобретение берданки парализует наступательные возможности пехоты? И действительно, после русских неудач под Плевной, такие голоса раздавались уже в 1877 году.
Начиная с 1915 года воюющие государства имели пехоту, способную еще “рвать” неприятельский фронт, но пехоты, умеющей сражаться при наступлении, больше не было. А “рвать” и сражаться — это не одно и то же. Пехота лучших ударных дивизий 1916 года была способна только “рвать”, т.е. без применения к ней особых дисциплинарных насилий способна была по команде вылезти из окопов, подставить себя во весь рост под расстрел неприятеля и двигаться вперед, затрачивая все свои моральные силы на этот акт геройства. Пехота гораздо дольше сохраняет способность умирать по команде, чем умирать, сознательно работая над достижением определенной цели.
Невозможно отрицать факта постепенного перехода пехоты всех армий в мировую войну к ударной тактике. Чем более насыщалась пехота пулеметами, тем более беспомощной чувствовала она себя перед всякой наступательной задачей, тем более нуждалась в исчерпывающей артиллерийской поддержке. А что такое ударная тактика в своем существе, как не вовлечение в невыгодную сделку пассивных бойцов, лично не связанных с успехом боя, посредством внешней дисциплины? Это — выталкивание командирами на боевую арену масс, которые, предоставленные самим себе, разошлись бы по добру, в разные стороны.
Ударная тактика — не плохая тактика, но это тактика плохой пехоты. Мы наблюдаем возвращение к ней в мировом масштабе потому, что ни одно буржуазное государство не может рассчитывать в будущую войну выставить такую же добротную массовую пехоту и такие же добротные пополнения, какие имелись в начале мировой войны. И пехота мировой войны скоро испортилась — уже в 1915 году ружье вышло у французов “из моды”, и расход патронов сократился до 30 на ружье в месяц.
Оценка пулемета как фактора, дающего перевес оборонительным свойствам пехоты, отражает не только техническую, но и классовую точку зрения. Военный историк, делающий в оценке конечных операций мировой войны то или иное ударение на развитие техники или на разложение пехоты, также отражает, часто бессознательно, классовую точку зрения. Историк военного искусства мог бы привести из далекого прошлого многие примеры такой классовой оценки военного опыта. Так, в самом конце войны 1859 года австрийское командование было под сильным впечатлением необходимости перехода к огневой тактике; но последняя, вследствие феодальных пережитков и национального угнетения, не являлась тогда доступной австрийской пехоте, и австрийская военная история выступила с резким провозглашением архиударных выводов. Слишком часто приходится ревизовать выводы лишенного возможности подойти объективно военного историка.
Буржуазия может в будущем располагать только небольшой отборной армией, вроде германского рейхсвера, способной применять на поле сражения при наступлении огневую тактику, т.е. сознательно и рационально использовать свое оружие при сближении с неприятелем, видеть в последнем не рывок, а постепенное продвижение к противнику своих огневых средств и постановку огневой борьбы во все более гнетущие условия боя накоротке. Поскольку же буржуазная мысль имеет в виду борьбу масс, огневая тактика пехоты для нее уже прошлое, уже более недоступна. Для Запада масса — это прежде всего масса артиллерийская, затем масса танков и масса аэропланов, под управлением сравнительно немногих отборных людей, на которых она может рассчитывать, и масса пехотная — на втором плане, для второстепенных задач.
И военный историк французской буржуазии провозглашает: победа — богатому, победа — у кого больше артиллерии и возможностей питания ее, победа — в превосходстве средств дальнего боя, победа — за техникой. Эти положения иллюстрируются событиями 1916, 1917 и 1918 годов. Пехота уменьшается количественно — буржуазная военная история это отмечает, но она почти не замечает качественного вырождения пехоты, хотя в последней — весь секрет эволюции тактики.
Германской революции в ноябре 1918 года предшествовал длительный процесс разложения германской пехоты. Успешные атаки Фоша и подвиги танков совпали с потерей немецкой пехотой аппетита к войне, с пробуждением в ней неудержимого желания последовать примеру русских собратьев и разойтись по домам. Если бы процесс этого разложения не достиг огромной остроты, какого мнения мы держались бы о технике и полководческом искусстве Фоша? Ведь до этого момента ничего не давало нагромождение англо-французами ни артиллерии, ни танков?
При обороне немецкой пехоте, хотя и переродившейся, но еще превосходившей французов и англичан, до того всегда удавалось застопорить продвижение союзников на очень немногих километрах.
История мировой войны, это — история перехода империалистической войны в войну гражданскую, перехода, не во всех армиях получившего полное развитие. История мировой войны, это — не только процесс выявления новой громадной техники, но и история непрерывного ухудшения и разложения пехоты: перехода ее к более низким формам тактики. Эта история еще будет когда-нибудь написана, и вероятно в СССР. Если не мы, то последующее поколение сумеет установить более правильную точку зрения на события мировой войны и увидит их в новом свете. Пока же запасемся известным скептицизмом к выводам буржуазных военных историков, захлестывающим нашу литературу, при отсутствии у нас серьезного противодействия с нашей стороны. Будем помнить, что отсутствие у нас серьезной, систематической работы над мировой войной создает большую опасность пленения нас буржуазным мышлением в областях тактики и оперативного искусства.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий