Корни враждебного к истории отношения

Чтобы разобраться в вопросах, что может дать военная история для практической подготовки Красной армии к войне и как надлежит подходить к изучению военной истории, нам необходимо, прежде всего, остановить наше внимание на тех нападках, которые вызывались положением исторической работы в течение последнего полустолетия, когда она получила огромное развитие и когда историческое понимание легло в основу нашего сознания.
Варварским было квалифицировано состояние исторической науки Чемберленом-отцом в его знаменитой книге о XIX столетии: “Я был во французском лицее, затем в английском колледже; дальше мое образование находилось в руках учителей частной швейцарской школы, и закончил я его под руководством ученого пруссака. Я свидетельствую, что в этих различных странах даже наилучше обоснованная история трех последних столетий (начиная с реформации) излагается столь различно, что я без преувеличения могу утверждать, что систематическое искажение еще сегодня является повсюду в Европе принципом преподавания истории. Собственные достижения повсюду выдвигаются на первый план, а успешная работа других или замалчивается, или заглаживается; иные дела выставляются на яркий свет, а другие прячутся в густую тень; так создается картина, которая в некоторых частях только на особенно изощренный глаз представляет отличие от голой лжи.. Совершенная незаинтересованность, любовь к справедливости, являющиеся основой всякой подлинной истины, отсутствуют почти повсюду. Из этого можно уяснить, что мы еще варвары”. Несомненно, элемент варварских противоречий, свойственный реляциям двух полков, сражавшихся рядом, написанным полковыми адъютантами, заинтересованными в том, чтобы выдвинуть подвиги своего полка и скрыть его упущения, свалив вину на соседа, свойственен и национальным историям.

Ученые историки еще часто становятся на позицию национальных или кружковых адъютантов. Но в целом упрек Чемберлена несправедлив. История не может представлять план; история обязательно должна представлять перспективное изображение, отображающее единую точку зрения. Не только каждый класс, но и каждое поколение нуждается в новом историческом творчестве, которое бы стало на его точку зрения, отвечало бы на его запросы, освещало бы интересующие его темы. Планом, равно пригодным для всех, может быть только исторический материал. Топографический план нужен нам для того, чтобы ориентироваться в нашей точке нахождения и выяснить отношение различных местных предметов к нашему пути и нашим задачам; но эта ориентировка по топографическому плану — дело настолько простое и ясное, что может быть предоставлено на усмотрение широким массам, пользующимся планом; только в особенно трудных случаях топографический план требует дополнения, излагающего особенно важную точку зрения — перспективные кроки. Исторический же материал настолько разнообразен и бесконечен, и составление по нему определенного перспективного изображения представляет такие трудности, что пользование им, как планом, для широкого круга деятельности совершенно исключается. Требуется серьезная, углубленная работа специалиста, чтобы составить по нему кроки исторической перспективы, которыми только и могут пользоваться неспециалисты по данному историческому вопросу. Раз мы переходим от исторического материала к историческому труду, мы тем самым становимся на какой-то наблюдательный пункт. Жалобы Чемберлена, по существу, сводятся к тому, что с различных наблюдательных пунктов меняется открывающаяся панорама. Но было бы ошибочно думать, что если бы все историки стали бы на рельсы монизма, тем самым история была бы сведена к полному единообразию. Как для разрешения различных задач артиллерийской стрельбы необходимо пользоваться различными наблюдательными пунктами, так и историк для освещения различных проблем, сохраняя свой метод, должен каждый раз заботиться о занятии соответственной точки зрения: надо вовремя пользоваться и микроскопом, и подзорной трубой, приближаться и удаляться к предмету наблюдения, уходить в сторону, если забор преграждает нам поле зрения; иначе историк и сам не сумеет разобраться в своей задаче и, наверное, останется непонятным и неинтересным для своей аудитории.
Подвижность исторической науки, ее способность приспособиться к ответу на любые запросы составляет ее основное свойство, огромный плюс, и упреки в том, что она отличествует от точных наук, лишены содержания. Гораздо важнее соображения, выдвинутые двумя великими военными противниками истории — французом Левалем и немцем Шлихтингом. К концу XIX века наполеоновские традиции в стратегии и тактике перегораживали дорогу развитию военного искусства. Военная история являлась цитаделью наполеоновской догмы; приемы, которыми побеждал Наполеон в начале XIX века, были провозглашены вечной, непреложной истиной, панацеей на все времена. История являлась оплотом консерватизма в военном искусстве, ссылка на Наполеона являлась достаточной, чтобы одернуть каждого новатора; сам Мольтке-старший, поступая на практике вопреки Наполеону, на-ложил на себя обет теоретического безмолвия, не решаясь вос-становить против себя всех многочисленных поклонников Наполеона, коими ему приходилось руководить. Наполеон — гений, учитель, наставник в военном искусстве начала XIX века, являлся бездушным идолом, когда в конце того же века телеграф, железные дороги, новое оружие, новая экономика и новые солдаты совершенно изменили условия, в которых приходилось осуществлять военное искусство. Техника второй половины XIX века фактически создала новое Ватерлоо для наполеоновской системы побеждать, но “старая гвардия” военной идеологии не сдавалась; как раз в эпоху, когда преклонение пред этой системой обращалось в чистейшее идолопоклонство, шла особенно напряженная работа по исследованиям походов Наполеона, на выводах из исторических трудов по Наполеону строилось изучение оперативного искусства и тактики; в философии исторической школы, провозглашавшей, что все — частный случай, и отрицавшей обобщения и противопоставление эпох, отвергавшей эволюцию, наполеоновская школа черпала доводы для борьбы с передовой военной мыслью. Наполеоновская система философски оправдывалась утверждением, что вообще всякая система — научное злоупотребление, а частные случаи все хороши, хотя бы и поросли мхом.
Леваль и в особенности Шлихтинг резко подчеркивали отсутствие в наше время тех предпосылок, на которые базировался Наполеон; но их внимание было направлено не столько на борьбу с ложным толкованием исторического опыта, сколько на борьбу с самой историей; ряды военных историков, обращенные против новаторов, представляли сплошной консервативный фронт. Отчаявшись его прорвать, новаторы стремились подорвать значение истории; самые злобные сарказмы обрушивались на историков; историческая работа и историческое знание дискредитировались всеми доступными способами; Шлихтинг добивался введения особой генеральской должности в большом генеральном штабе — нового оберквартирмейстера, задачей которого было бы — наблюдать за уничтожением в военном преподавании каких-либо ссылок на Наполеона и его походы. Конечно, было бы разумнее вырвать оружие истории из рук консерваторов, чем дискредитировать его; вместо цензурного изгнания Наполеона из школы было бы разумнее осветить его в исторической перспективе как пройденную уже военным искусством ступень развития, понимание которой помогает нам разобраться в последующих, современных нам стадиях развития военного искусства; но консерватизм в истории пустил такие глубокие корни, военные историки были столь твердолобыми, так прочно окопались на своих застывших позициях, что эта задача казалась не по плечу ни Левалю, ни Шлихтингу. Они стали врагами военной истории потому, что в военной истории XIX века не явилось Маркса, который своим “Капиталом” мог бы дать бой на исторической почве и сумел бы провести грань между различными эпохами. Корень ошибок Леваля и Шлихтинга заключается в том, что нельзя отрицать направленное против нас оружие, а нужно им овладеть. Враждебное отношение к истории этих крупных военных мыслителей остановило их на полпути и помешало им раскрыть полностью характер современной войны. Но вина здесь не столько их, сколько твердокаменных представителей исторической школы. Военная история осталась скомпрометированной в глазах нашего поколения.
Негодование против военной истории поддерживается теперь не столько по мотивам Шлихтинга и Леваля, как вследствие новой позиции, занятой историками в результате мировой войны, безжалостно разбившей уцелевшие черепки наполеоновской идеологии. Современный военный историк вырождается в обывателя под зонтиком, он держит идеологический нейтралитет, он не вмешивается в оперативные, тактические, стратегические споры, он игнорирует материальные условия имевших место операций и не говорит ничего ни уму, ни сердцу своей аудитории. Из современных военных историков можно было бы создать общество ревнителей архивной работы, или общество любителей древностей; пусть эти древности — реликвии гражданской войны — не насчитывают еще и десятка лет своего бытия; современный военный историк и по отношению к гражданской войне берет на себя роль кладбищенского сторожа. Вместо того, чтобы являться ареной самой горячей борьбы за толкование путей, которыми мы должны следовать в военном искусстве, военная история становится местом упокоения. Тираж погашения, а не идейные вожди поколения командиров…
Каждый историк, чтобы разрешить падающие на него задачи, должен использовать два источника: первым из них является форум, идеологический базар; историк должен потолкаться в давке молодого поколения, подслушать его вопросы, подсмотреть его жизнь, остановить свое внимание на стоящих перед ним задачах, ознакомиться с его научным и литературным лепетом. Только на этом базаре научной суеты историк может составить себе представление, какие вопросы он должен себе поставить, какие стороны многогранного исторического прошлого он должен осветить, какова должна быть программа его труда, что важно и что не важно, какой материал в настоящую эпоху имеет историческое значение и какой материал в настоящее время представляет мертвый балласт, какие темы найдут широкий отклик и на какие темы современное мышление отказывается вибрировать. И только вторым источником являются письменные и материальные памятники старины. Понимание архивов, успешная раскопка их немыслимы без понимания аудитории, без понимания вопросов, около которых стратеги и тактики ломали свои копья. Задача историка — заставить памятники прошлого отвечать на вопросы современности. Это единственное средство сжать исторические фолианты, найти им читателей, сделать историческую работу рентабельной не только для издателей, но и для поколения, для государства в целом.
Сейчас военные историки (за малым исключением) не выходят на форум военной мысли, и их работа основана на началах благотворительности. Это — род убыточного, но обязательного ассортимента; а отсюда морщатся составители учебных планов, предоставляя учебные часы военным историкам, морщатся издатели, когда им навязывают военно-исторические труды, морщится редактор толстого журнала, морщится слушатель и читатель… Историческое производство на обязательности ассортимента да-леко не уйдет.
Историк — вождь поколения — не может не жить с ним одной идейной жизнью. Между тем, надо констатировать, что многих на историческую работу толкает как раз полное отсутствие интереса к современности. История является подчас средством уйти целиком в прошлое. Это явление могло быть подчеркнуто нашей революцией, но оно вызвано не ею. Историк становится музейным деятелем, уходя весь в давно минувшую эпоху. Музейный деятель, архивный работник имеют право быть влюбленными в каждый завиток древности, исключать из своего поля зрения все то, что не касается эпохи, по которой они специализировались. Мы же от историка требуем смелую, свежую и непосредственно касающуюся нас мысль, даже если дело идет о древней Греции и Риме.
Типичную картину вырождения в музейного деятеля представлял, например, начальник штаба 2-й прусской армии в 1870г. генерал Штилле. В ближайшие помощники командарма-2, прин-ца Фридриха-Карла, Штилле попал вследствие имевшейся у него репутации образованнейшего человека в прусском генеральном штабе. Эта репутация основывалась на том, что Штилле был величайшим знатоком эпохи Фридриха Великого. Штилле объездил все фридриховские поля сражений и изучил их малейшие детали; он знал назубок все фридриховские уставы и инструкции и мог с успехом провести сложное учение с фридриховским батальоном. Он изучил весь строй мыслей Фридриха Великого и мог уверенно сказать, какое решение принял бы Фридрих Великий в том или другом случае. Он мог, на фридриховском ломаном немецком языке XVIII столетия высказать сентенцию в духе Фридриха Великого по поводу любого события. Чем не образованный военный? Однако, историческая работа Штилле не только не помогла ему понять современность, но положительно повертывала его спиной к современной ему эпохе. Все, что было после Фридриха, презиралось и игнорировалось Штилле, как нечто не достойное внимания. В его мозгу, занятом эпохой Фридриха, не оставалось ни малейшего местечка для того, чтобы уделить внимание поучениям Мольтке; современные уставы, длина современных походных колонн, организация современного тыла являлись слишком прозаическими объектами для ученого исследователя Фридриха. Результаты его полководческой деятельности, конечно, были самые печальные. 14 августа 1870 г. французская армия Базена дралась на правом берегу р. Мозель, впереди крепости Мец. А 16 августа, по предложениям Штилле, отступление ее уже продвинулось на один переход от Меца назад. С такой быстротой промелькнуть через мосты на р. Мозель и через крепость могла бы маленькая армия Фридриха Великого; но двухсоттысячная армия эпохи 1870 г., с разросшимся тылом, представлявшая кишку, которая на одной дороге вытянулась бы на две сотни километров, конечно, с такой быстротой исчезнуть по одному шоссе на Верден не могла. В результате — ошибочный приказ для марша 2-й армии на 16 августа, едва не повлекший катастрофу для двух прусских корпусов под Марс-ла-Туром. Мольтке был вынужден оставить штаб 2-й армии руководить блокадой Меца, а для маневренных операций, которые привели к Седану, сформировал новое армейское управление — кронпринца Саксонского и позаботился о том, чтобы в нем отсутствовали ученые-специалисты по XVIII веку…
Образ Штилле в моих глазах не смешон, а ужасен. Для скольких русских генералов он является образцом! Дух его господствовал и в старых русских военно-исторических журналах, и в старых русских военно-исторических обществах и кружках. Старый русский генерал на склоне лет являлся брюзгой по отношению к реальной жизни, писал мемуары или углублялся в историю в духе Штилле. История может быть не только могучим орудием для пробуждения и углубления нашего сознания, но и опиумом, вызывающим преждевременную его дряхлость, рвущим нити с настоящим, переносящим нас из мира реальностей в мир теней и похороненных интересов и идей, вызывающим антикварное отвращение к непоросшим мхом вопросам. И особенную опасность представляет это извращение истории, когда оно облекается в роскошные литературные формы. Тацит всегда являлся образцом красноречия. Горе, если уроки военной истории будут представлять только уроки красноречия!
Наличие этих уроков, ученых исследований и красноречия, не имеющих никакого отношения к современной действительности и не пытающихся внести что-либо новое в наше понимание военного искусства и предстоящих военных задач, эту позицию обы-вателя под зонтиком пытаются оправдать тем, что задача военного историка заключается в том, чтобы установить фактический ход событий и причинную между ними связь, а уже дело представителей других военных дисциплин использовать их труд по своему усмотрению и извлечь из него плоды. Почтенная спекуляция на урожай с бесплодной смоковницы! Область, в которой изолировалась ныне военно-историческая работа — объективное исследование причинной связи между военными событиями, производимое с военной точки зрения, — представляет ложное учение, отвергаемое ныне и марксистской, и буржуазной наукой. Если мы присоединяемся полностью к мнению Клаузевица, что война представляет продолжение политики, часть ее, то мы не можем настаивать на разумности проведения грани между политикой и военной историей. Как можно изучать военную историю особо, вне круга сложно переплетающихся политических интересов, политических сил и политических событий, если каждая военная операция, каждое боевое решение представляют реакцию на какое-то политическое воздействие? Какая цена “стратегиче-ским” очеркам, игнорирующим сложный и глубокий ход политических событий войны? Что стоит надуманная военным историком причинная связь между военными событиями, если корни всех важнейших военных решений лежат вне досягаемости исследовательской деятельности военного историка, в той, частью глухой, а частью явной политической борьбе, которую представляет война в целом.
Военные историки нарушают основной завет Клаузевица и обращают свои труды в посмешище для каждого, углубившегося в политическую историю данной войны. Своими объяснениями, с “исключительно военной точки зрения”, они попадают пальцем в небо. Понятно скептическое отношение к военно-историческим трудам со стороны гражданских историков, высказывающих ныне сомнения в возможности и разумности существования такой научной дисциплины, как военная история.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий