Малокультурная организация

7-8 миллионов нестроевых, копошившихся в тылу русских войск в мировую войну, 3-4 миллиона работавших в тылу во время гражданской войны, где ваша история? Каковы были ваши стратегия и тактика? Это не ствол войны, но могучий сук, поглощавший большую часть усилий, которые делало государство.
Вся страна может являться базой лишь при наличии известных предпосылок — культурности театра войны, наличии местных средств, достаточного развития железнодорожной сети. На малокультурном театре тезис государственного тыла естественно отпадает. Характерной особенностью ведения войны на малокультурном театре являются громадные расходы — на создание обширного базиса для ведения операций, на проложение необходимых путей, на постройку складов, тыловых городков, укреплений, на сосредоточение обширных запасов, даже на проложение просек и осушение болот; огромными добавочными усилиями преодолевается малокультурность театра военных действий, он приспосабливается к условиям действий европейских войск, центр тяжести действий переносится на подготовительную и административную работу, и затем уже используется превосходство европейской техники и подготовки войск. Оперативное исполнение часто спускается на второстепенную роль по сравнению с оперативно-административной подготовкой. Летов-Форбек мог хвастаться, что он в Восточной Африке с полутора тысячью немцев задал работу 300 тысячам людей, мобилизованных англичанами. Такое несоответствие сил возможно лишь в тех случаях, когда одна сторона приспособляется к природе театра войны, а другая — вынуждена его перестраивать.

Однако естественная оговорка о малокультурных театрах, вплоть до начала мировой войны, не распространялась на западное пограничное пространство России. Действительно, русская железнодорожная сеть, по своей мощи и развитию, намного превосходила прусские железные дороги эпохи 1866 г., когда впервые военные действия начали базироваться на государственный тыл. На квадратный километр в западных губерниях приходилось по 40-60 жителей — в 20 раз больше, чем в тех степях, на которых разыгрывалась англо-бурская война. Это население жило не слишком впроголодь и питалось не какими-нибудь моллюсками и водорослями, а картофелем и ржаной мукой, сеяло для скота овес, ячмень, клевер, содержало лошадей и коров. Отрицать наличие известного запаса местных средств не приходилось. В изобилии имелись лес, вода, встречалось жилье. Генеральный штаб исповедовал в отношении базирования общеевропейскую доктрину; официальная мысль, в курсе стратегии Михневича (2-е изд. 1906 г.), гласила, что при наличии железных дорог возможно использовать для снабжения армии запасы, собранные глубоко в тылу, и что театр военных действий должен быть оборудован магазинами лишь в том размере, который необходим, чтобы снабжать войска в период сосредоточения, не растягивая последний выделением особых поездов для снабженческих перевозок. В теории дело обстояло, таким образом, довольно благополучно; мы не говорим — вполне, так как стратегия уделила лишь поверхностное внимание тылу и оставила тыловых деятелей не связанными во-все, дрессированными на свободе.
Но между принятой теорией и практикой существовал крупный разрыв. Традиции русской оперативной мысли воспитывались на практике балканских и азиатских походов. Паскевич после войны с персами, в малокультурной обстановке Закавказья, стал ревностным сторонником массового тыла, игнорирования местных средств, ма-газинного довольствия войск. На европейском театре, вынужденный отрываться от магазинов, он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, не понимал обстановки и действовал всегда вопреки ей. В турецкую войну 1877-78 гг. русские уделили очень слабое внимание организации нашего тыла; между тем, опираясь только на слабые румынские железные дороги и не располагая вовсе таковыми в Болгарии, они должны были бы не пытаться подражать Мольтке, а отойти от европейской теории в сторону приемов борьбы на малокультурных театрах. Снабженческие злоключения 1877 г. произвели сильное впечатление на молодого капитана Куропаткина, и последний пошел по стопам Паскевича. Этот путь принес большие результаты при окончательном завоевании Туркестана, где оказался вполне уместным, и сомнительные — в Маньчжурии, когда Куропаткин выступил уже в роли полководца. В хозяйственном отношении Куропаткин создал прекрасный тыл, в оперативном — отвратительный. Преувеличенное опасение за свои сообщения — это одно из последствий малокультурной практики. Опасения за тыл привели к проигрышу Ляоянской и Мукденской операций. Одна из важных причин проигрыша войны с Японией заключалась в недооценке культурности Маньчжурского театра военных действий. уже в 1904-1905 гг. мы можем отметить со стороны тыловых деятелей очень опасный хозяйственный уклон — непонимание местных средств, стремление все везти из центра, несмотря на загруженность Сибирской железной дороги. Сибирь рисовалась, по-видимому, русским интендантам, как голодная ледяная пустыня. Они сразу же решили развезти с Волги по важнейшим станциям Сибирской дороги несколько миллионов пудов муки, чтобы обеспечить продовольствие перевозимым через Сибирь войскам. Если это им не удалось, то только по полному отсутствию нарядов на вагоны в их распоряжении. Конечно, от этого в пути никто не голодал. О Маньчжурии они знали, конечно, еще меньше, чем о Сибири; они не желали знать, что Маньчжурия может прокормить не только полумиллионную армию, но много большее количество людей и животных; и, несмотря на величайшие затруднения на Сибирской железной дороге, в ущерб доставке войск, пополнений и технического оборудования, они сумели протолкнуть в Харбин тысяч двенадцать вагонов муки и зерна… Если бы такие люди стали во главе любого коммерческого предприятия, они его очень скоро бы привели к банкротству. И им вовсе не потребовалось быть сознательными вредителями, чтобы пустить ко дну гибнущий старый строй России в мировую войну, создав экономическую катастрофу…
В отличие от пруссаков эпохи 1866 г., у которых каждый талер был на счету и фантазия коих жестоко обуздывалась скудностью средств в распоряжении государства, русский тыл мировой войны зародился в эпоху относительного благоденствия русских финансов; казначейство не знало заминок, так как на помощь ему всегда были готовы придти прекрасно оборудованные станки экспедиции заготовления государственных бумаг. Задерживающего центра в этом отношении не было. С другой стороны, театры военных действий связывались с центром государства десятком мощных железных дорог, которые могли фактически перекачать на запад все важнейшие материальные средства государства — зерно, скот, жиры, мануфактуру, оборудование, металл, доски. Не было и того задерживающего центра, который образовала в 1904 году теснина Сибирской железной дороги. В сущности Россия должна была бы прогореть в мировую войну гораздо скорее, если бы тыловые деятели не оказались вначале скромными людьми, которые лишь постепенно, к 1916 году, получили полный размах. Распоясывание должно было иметь место, так как теоретических предпосылок для развертывания тыла не было, представления о стратегии и военной экономике были близки к нулю, а положение о полевом управлении войск 1914 года, естественно, имело в виду лишь регулирование юридических взаимоотношений между различными инстанциями. При этом это положение 1914 г. вводило чрезвычайно опасное мероприятие: оно делило весь театр военных действий против Германии и Австрии на два фронта и предоставляло каждому из них полную хозяйственную самостоятельность. Ставка верховного командования не имела никаких органов для руководства снабженческими вопросами; оба начальника снабжения фронтов самостоятельно требовали от государства все им нужное.
Тенденция современного развития заключается в том, что граница между театром военных действий и остальной частью государства должна сглаживаться; тылом становится вся страна. Но это требует единого, централизованного руководства всем тылом. Этот интегральный тыл возможно создать лишь при наличии интегрального полководца, то есть если войну ведет не особое лицо, а центральная государственная власть с неограниченной какими-либо пределами диктатурой. В условиях 1914 года это означало бы, по меньшей мере, подчинение всего военного министерства верховному главнокомандующему; военный министр должен был бы играть при последнем роль архиглавного начальника снабжений. По многим причинам, однако, при существовавшем режиме и личных отношениях, такая комбинация в 1914 г. являлась невозможной.
Для государственного тыла, следовательно, не хватало основных предпосылок. Россия вела на западном фронте в тыловом отношении две войны: одну — преимущественно германскую, другую — преимущественно австрийскую. В этих условиях граница, разделявшая театр военных действий от государства, должна была, конечно, не стушевываться, а углубляться. Если в начале войны тыловая граница проходила у Смоленска, то появлялась существенная разница между запасами, сложенными, положим, у Вязьмы или у Смоленска: военный министр мог направить запасы из Вязьмы и на юго-западный фронт или израсходовать их на какую-либо иную потребность. А что попало уже в Смоленск, то находилось в полном и бесконтрольном распоряжении фронта, составляло часть его хозяйства. Отсюда, конечно, предпочтение, отдаваемое фронтом Смоленску; а так как станция его, сдавленная между Днепром и холмами, не допускала развития и постройки складов, то последние стали создаваться на глухом участке железной дороги, пролегавшем на равнинной местности, — потребовалось капитальное, но по существу типично “малокультурное” строительство. Мы все очень хорошо понимаем разницу между видимыми и невидимыми запасами. “Видимые” запасы хлеба — это склады на станциях железных дорог, амбары крупных мельниц, элеваторов, портов, базисных складов кооперации. Конечно, весьма почтенно стремление обосновать снабжение действующих войск на видимых, надежно учтенных запасах, а не на разбросанных во всей крестьянской массе продуктах урожая. Но беда заключалась в том, что при известной близорукости русского тыла “видимыми” для него запасами являлись только те, которые находились в пределах его юрисдикции, на его фронтовой территории, которые непосредственно ощущались на его учете. Так возникли фронтовые базы русского фронта в мировую войну, воскресшие наперекор железным дорогам традиции XVIII века.
Запасы фронтовых баз исчислялись в десятки миллионов пудов; такие запасы, конечно, не могли сосредоточиваться в непосредственной близости от линии, на которой сражались наши и неприятельские войска. Территория фронта искусственно растягивалась в глубину, чтобы найти железнодорожные станции, достаточно удаленные, могущие дать приют бесконечным фронтовым складам и учреждениям. Глубина фронтовой территории достигала 500-800 км; когда перед нами встала угроза захвата немцами ст. Барановичи и линия фронта грозила приблизиться к Смоленску на 430 км, это удаление уже показалось недостаточным, и тыловая граница была отнесена на 176 км назад, к Вязьме.
Представьте себе пространство от Черного моря до Финского залива, между 46-м и 60-м градусами северной широты, по меридиану 1550 км и по параллели 600 км, следовательно, около 930 000 кв. км, с 50 или 60 миллионами населения, с массой важных и архиважных производственных центров, — вот территория, которую ныне пришлось бы выделить под фронтовые сатрапии, если бы мы пытались удержать схему фронтовых баз. Государство по живому телу разрезается на опричнину и земщину. Такая опричнина, конечно, немыслима для западноевропейских государств уже просто потому, что она поглотила бы их целиком, и на земщину ничего бы не осталось. Но даже при наших огромных пространствах, даже при океане земли СССР, выделение таких сатрапий является очевидно непосильным и подрубает нашу экономику в ее основе. Идеология этой опричнины имеет глубокие феодальные корни: “армия на войне подобна кораблю на океане, снаряженному сообразно указанной ему цели; он заключает в самом себе все средства существования и успеха. Как корабль, армия составляет независимое целое, доверенное главнокомандующему на тех же основаниях самостоятельной отдельности, как корабль отдается капитану, посылаемому вокруг света. В этом уподоблении заключается та непогрешимая и священная тайна, которая до сих пор служила основой нашего устройства на войне”. Так протестовал еще фельдмаршал Барятинский против слабых попыток Милютина наметить роль государственного тыла на войне. эта истина, к сожалению, оставалась почти непогрешимой и священной еще во время мировой войны, да и теперь еще далеко не вытравлена из нашего сознания.
Пышный расцвет фронтовых сатрапий в мировую войну в значительной степени обязан тому позиционному характеру, который она вскоре приняла на всех фронтах. В маневренной войне трудно мыслить военную юрисдикцию иначе, как преходящей. Сегодня здесь, а завтра там; границы армейских и фронтовых районов имеют относительно мимолетный характер, не впиваются в территорию страны глубокой межой. Тыл маневренного периода поневоле имеет сходство с полевой фортификацией, которая вынуждена применяться к местности, так как для капитальных работ и связанного с ними самодурства нет времени. С наступлением позиционного сидения обстановка в этом отношении круто изменяется. Предания гласят, что когда-то, при постройке Владивостокской крепости, на одной горной вершине не оказалось достаточно места, чтобы построить наш шаблонный равнинный форт: рвы, существенная часть форта, на ней не умещались; и наш гениальный строитель вышел из затруднения тем, что он присыпал к вершине ров… Не только бумага, но и действительность многое терпит, в особенности в части бесцельных расходов, нерациональных мероприятий, неумения уложиться в данные условия. Гениальность владивостокского инженера не затмила гениальности устроителей нашего тыла. Позиционный период стал периодом капитального строительства: нет города строй город, больницы, бараки, склады, холодильники, станции, заводы, занимайся электрификацией. Как только войска останавливаются, расходы на войну удваиваются и утраиваются, армия начинает обрастать. Особенно примечательно для русского фронта в 1916 г. то, что все это тыловое творчество развивалось на холостом ходу: для землянок на фронте не давалось никакого освещения, тыл не помогал войскам оборудовать позиции ни рамами, ни стеклами для землянок, ни распилкой досок для нар, ни заготовкой кирпича для печей. Все это производилось в тылу в большом количестве, но и пожиралось им, на его капитальное строительство по преимуществу. Позиционная психология господствовала не только в пределах России; Людендорф сообщает, что когда в 1918 г. перед ним выдвинулась необходимость отступательного маневра, он оказался не в состоянии его произвести, так как предварительно нужно было эвакуировать имущество, для поднятия которого требовалось до 15 тысяч — не вагонов, а поездов. И свои силы германские бойцы в течение лета и осени 1918 г. израсходовали не для достижения каких-либо целей, которые бы помогли Германии заключить сносный мир, а для прикрытия этой гигантской эвакуации. Людендорф объясняет наличие огромных тыловых складов своим недосмотром. Мы думаем, что Людендорф был по природе своей опричником, стремился к “самостоятельной отдельности” стратегии от политики, являлся далеко не горячим сторонником государственного тыла; при таких задатках и тенденциях, вызываемых позиционным периодом, его недосмотр являлся не случайной ошибкой; но у немцев, по крайней мере, узкоколейки подходили к фронту; блиндажи освещались электричеством и имели бетонные прикрытия <...>
Небольшое замечание личного порядка: в начале 1917 года я формировал независимую от военного ведомства (морскую) дивизию; материальная часть мне почти не отпускалась, но в мое распоряжение были отпущены большие кредиты. Цены на все товары росли как на дрожжах. Мой интендант, человек с высшим интендантским образованием, предложил мне покупать что ни попало, хотя бы крестьянские телеги, чтобы обратить падающие денежные знаки в определенные материальные ценности; не понадобится — через месяц можно будет ликвидировать покупку с совершенно надежным для дивизии барышом. Впоследствии, особенно в период инфляции 1921-22 гг., эти приемы, как известно, получили широчайшее распространение. Я, конечно, радикально отверг это спекулятивное предложение, внушенное только лучшими чувствами по отношению к хозяйству дивизии. Но, в сущности, какая разница была между этим предложением и основной тенденцией роста фронтового тыла во вторую половину мировой войны? То же противоположение интересов части интересам целого, удар государству в спину…
Конечно, антигосударственные тенденции фронтового тыла прикрывались соответственными теориями. Спекуляция открыто выступать не любит, а за фиговым листочком теории дело никогда не останавливается. Фиговый листок упирается преимущественно на самобытность: вот если бы имели французскую железнодорожную сеть, ее густоту, ее мощность; если бы наши пространства были того же масштаба, с которыми имеет дело Западная Европа, — мы могли бы тогда перейти к государственному тылу; а то не угодно ли вести хлеб из-за Волги за несколько тысяч верст при наших перебоях в работе железных дорог; а кушать надо войскам давать каждый день. Как тут обойтись без фронтовой базы; Франция и Германия нам не в пример…
Где железнодорожное движение более свободно от перебоев — в ближайших 500-800 км от фронта или в дальнейшем тылу? Главной причиной, вызывающей перерывы в правильном продвижении снабжения по железным дорогам, являются оперативные переброски — маневрирование войск по железным дорогам. Основные перебои, очевидно, происходят на территории фронта. Почему же руководители снабжения фронта относили свои фронтовые базы на самую тыловую границу фронта? Кто предлагает базировать какую-либо армию, действующую в Белоруссии, на Иркутск? А какая разница выслать поезд с мукой из Вязьмы, где находится фронтовая база, или из Ельца? Отпадает только необходимость в лишней перегрузке, в постройке складов, да в создании лишнего многочисленного персонала, будет меньше одной целью для неприятельских воздушных нападений, освободятся ценные помещения, облегчится работа железных дорог, и войну станет вести дешевле… Вся софистика фронтовых сатрапий опрокидывается простейшим путем — допуском, что Елец включается в пределы их опричнины: в таком случае фронт сам сейчас бы отбросил свою фронтовую базу в Елец.
Изобилие тыловых санитарных учреждений, “земгусаров”, находило свое оправдание в особой ученой медицинской теории — о быстроте воспалительных процессов при ранении, из которых следовало, что добрую часть раненых можно вести по железной дороге в тыл, но только на несколько сот верст; а затем их надо выгружать и лечить на месте. Характер современных ранений таков, что от ст. Молодечно до Вязьмы везти его в санитарном поезде можно, а до Москвы нельзя; отсюда надо строить санитарные городки в пределах сатрапии. Кто хочет, пусть верит этой софистике! Раньше врачи при желудочных заболеваниях пичкали больных яйцами, а теперь наоборот, запрещают им есть яйца. При государственном подходе к вопросам эвакуации раненых изменение во взглядах на характер современных ранений может сложиться чрезвычайно просто.
Сейчас мы очень интересуемся военными действиями на малокультурных театрах Африки и Азии. Специалисты по этим театрам могут подсчитать, что Англия в Южной Африке или Франция в Марокко вынуждены были развернуть в четыре, а порой в десять раз превосходные силы, в сотню раз превосходную технику и израсходовать так же примерно в сто раз большие материальные средства, чтобы раздавить своих слабых противников. Вот что значит вести борьбу на малокультурном театре! У нас существует также известная традиция борьбы на малокультурных театрах, вскормленная турецкими войнами России, туркестанскими походами, борьбой в Маньчжурии. В России было два крупных “малокультурных” полководца: Паскевич и Куропаткин. Что значит сохранить эти традиции для европейской войны? Это означает требование по меньшей мере десятикратного материального превосходства над неприятелем. Вес-ти войну с сильным европейским государством приемами, которыми Франция сломила сопротивление Марокко, это означает сознатель-ное устремление на поражение…
Небольшое пояснение: существуют государства, имеющие на важнейших морских путях свои или союзнические оборудованные порты, где их военные суда могут возобновлять запасы угля; поэтому они могут строить свои суда с сильной артиллерией и броней, уделяя угольным ямам скромное место. это — культурный военный флот. В истории русского военного флота были характерные периоды, когда морское командование предполагало, что крейсера должны быть готовы к океанской работе, вдали от всяких баз; в результате получились наполовину боевые суда, наполовину угольщики — вроде владивостокских крейсеров 1904 г. При одном тоннаже русские суда были много слабее английских, японских, итальянских. То же мы видим и на сухопутье; символ оперативной организации для борьбы на малокультурном театре — это большой живот и слабые руки. Еще в XIII веке, при завоевании Уэльса, английские рыцари начали облегчать свои панцири, которые мешали действовать в дебрях Уэльса. Война заставила французов ослабить свою артиллерию, и они поплатились за свои малокультурные устремления разгромом 1870 г.
Нельзя идти в тяжелых доспехах, с тяжелой техникой в дебри Африки и Азии, но горе пузатым, со слабыми мускулами армиям, выступающим в европейской войне!

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий