Опасные иллюзии

Перед мировой войной мне пришлось вести переписку с майором французского генерального штаба, переводившим на французский язык мой труд о русско-японской войне. Французский офицер никак не мог понять мое пояснение недостаточного упорства, проявленного русскими войсками в Маньчжурии, тем обстоятельством, что в сознании маньчжурской армии оставалась до конца мысль, что она представляет только авангард русской вооруженной силы и дерется только на передовых позициях России. Ведь русские войска в Маньчжурии можно было еще рассматривать как авангард в первые месяцы войны, когда численность бойцов колебалась около ста тысяч; но как это представление можно перенести на моменты сражений под Ляояном, Шахе, Мукденом?
Я вполне понимал недоумение французского офицера, воспитанного в идеях, что две недели боев в пограничном районе решат судьбу Франции, но все же отстаивал свою точку зрения.
Стратегическое развертывание русских армий в Маньчжурии продолжалось вплоть до заключения мира. У русских бойцов в Маньчжурии, несмотря на громкие фразы Куропаткина, никогда не было представления о том, что наступил момент, когда судьба войны должна быть решена. Неудачи русско-японской войны, в сущности, решили судьбу русского царизма; только внешние обстоятельства отсрочили русскую революцию 1905 года на двенадцать лет. Но предательская история, нанося тяжелый удар царской России, толкала ее вниз по наклонной плоскости, не давая почувствовать, что на карте стоят основные вопросы, что какая-нибудь деревушка Лишинпу или холмик Нежинской сопки представляют существенную позицию русского империализма. Атмосфера, в которой пребывали русские войска в Маньчжурии, была наполнена опиумом.

Старая Россия убаюкивалась сознанием, что война происходит за тридевять земель, что из Маньчжурии и в десять лет враг до Москвы не доскачет, что неудача трех полков под Тюренченом — это пустяки в сравнении с миллионами солдат, которые может выставить русская земля. Горсть русских людей, заброшенных в Маньчжурию, вместо того чтобы понять всю ответственность, ложащуюся на них, как на людей, развернувших знамя русского империализма, апеллировала к масштабу — к нашей огромной численности, к нашим огромным расстояниям, к превосходству нашей финансовой мощи над Японией, к зиме, защитившей нас от вторжения Карла XII в Украину и Наполеона в Москву. Упование на благоприятные внешние данные увеличивало в несколько раз эффект отсутствия политической подготовки к войне и обращало последнюю в авантюру; создались такие условия, в которых русская армия могла успешно обозначать сопротивление, но в каждую решительную минуту необходимо должна была уступать противнику. Сумма этих уступок и создала проигрыш войны.
В русской истории бывали моменты, когда враг грозил со всех сторон, и сознание необходимости напрячь все силы для отпора, сознание того, что на карте стоит вопрос о национальной независимости, выработало в XVI веке атмосферу, позволившую русской милиции проявлять необычайное упорство в бою. Петр Великий, упорядочив устройство вооруженных сил и явившись наследником того сознания, которое явилось в результате одновременного напора на Московию татар, шведов и поляков, открыл широкую дорогу для успехов русского оружия в XVIII веке.
Гибель армии Наполеона в 1812 г. явно знаменует крутой перелом в нашем военном развитии. Несмотря на нашу неготовность, несмотря на то, что “двенадцать народов” мобилизовали свои силы для похода на Россию, несмотря на то, что во главе полумиллионной армии неприятеля стоял самый выдающийся, гениальный полководец всех времен и народов, — победа оказалась на нашей стороне. Мы, собственно говоря, приносили жертвы, но не наносили пораже-ний французам; победил бесконечный океан русской территории, в котором растаяли неприятельские полчища, победила русская зима, похоронившая в снегах на большой смоленской дороге лучших солдат Наполеона. Не следовало ли из этого сделать вывод о непобедимости России вообще? После того как Клаузевиц доказал, что Наполеон не сделал ошибки, двинувшись из Витебска и Смоленска дальше на Москву, сама логика, казалось, требовала признать, что ни одна враждебная комбинация в мире не окажется в силах нанести смертельный удар русскому государству.
В течение XIX века два государства в Европе не поспевали в пейс той скачки, которую представляло общее развитие военного дела. Эти государства были Англия и Россия. Англии незачем было особенно стараться, так как она на своем острове чувствовала себя неуязвимой и со слабой армией: моря, омывавшие великобританские острова, с господствующим на них английским флотом, представляли достаточную защиту. Это сознание отражалось не только на количественном развитии английских войск, но и на их качественном закале. Под Севастополь англичане привезли небольшую отборную часть своих войск, и все же эта часть значительно уступала союзным французским войскам, и несмотря на превосходство в вооружении, действовала малоуспешно против русской армии. Англобурская война вскрыла перед всем миром военную слабость англичан: англичане нуждались в шестикратном численном превосходстве, чтобы получить перевес над слабоорганизованной милицией буров. Мировая война подтвердила эти выводы: только с большим запозданием Англия смогла выставить на континенте внушительные по числу армии, а качество их, до самого конца войны, решительно уступало германским и французским войскам. Царская Россия также начала скользить по наклонной плоскости, потому что после 1812 года она почувствовала себя как бы вне военной конкуренции. Военная Россия в XIX веке представляла также идеологический остров. Наши политические центры омывались океанами земли, на которых свирепствовали зимние бури, унесшие лавры величайшего завоевателя. Пространство от Вислы до района между верхней Волгой и Окой представляло в нашем сознании не меньшую преграду, чем Ламанш. Как и англичане, русские также могли не беспокоиться. Им незачем было стремиться к военному совершенству, так как в ссоре с европейским государством они могли нанести смертельный удар, а сами рисковали получить только царапину. Эта царапина, под Севастополем, оказалась довольно глубокой и на некоторое время явилась благодетельным импульсом, позволив провести широкую реформу и, в частности, дав Милютину возможность привести нашу армию в некоторое соответствие с современностью. Но севастопольский урок вскоре был забыт и ложно истолкован. западная Европа, в лице Англии и Франции, показала свое бессилие углубиться далее нескольких верст в русский океан земли; а если им удалось на побережье одержать местный успех, то не заключалась ли причина его в отсутствии в России железных дорог, что крайне затруднило сосредоточение усилий русского колосса к атакованному пункту его периферии. можно было провести железные дороги и продолжать спать под мерный стук вагонов и свистки паровозов, начавших бороздить нашу территорию…
В восьмидесятых годах австрийский офицер генерального штаба, скрывшийся под псевдонимом “Сарматикус”, написал труд, который русский генеральный штаб должен был бы приветствовать всеми силами. Нашумевшая книга Сарматикуса стремилась доказать, что военная неуязвимость России — это миф, что при современных средствах возможно нанести русскому могуществу сокрушительный удар, что в настоящих условиях путь от Вислы до Москвы может быть проделан много успешнее, чем это удалось Наполеону. Один из наших злейших врагов взял на себя роль сказочного принца, пробуждающего спящую красавицу. России пора было проснуться от очарования, наложенного на нее лаврами 1812 года; казалось бы, рус-ские военные должны были только благодарить Сарматикуса за его услугу. Однако, идейная слепота представляет непременную преро-гативу режима, идущего к гибели. Один из наиболее бесталанных представителей русского генерального штаба, молодой офицер П.А.Гейсман взялся за перо и выступил как “Анти-сарматикус”. Он добросовестно перечислил все трудности войны с Россией, все рубежи — реки, болота, леса, — которые лежат на пути немцев к Москве, сослался на русское бездорожье, на русскую зиму, на убогость русских деревень и бедность местных средств Белоруссии, на наши огромные расстояния — и пришел к выводу, что от границы дороги, ведущие в Берлин и Вену, много короче и удобнее, чем дороги, ведущие в Москву. Гейсман отстоял наше право чувствовать себя отрезанным от Европы, сознавать себя на острове, оставаться в дремо-те — и режим почтил его назначением профессором в академию ге-нерального штаба, которая обязана ему глубоким двадцатилетним упадком кафедры истории военного искусства. Основной причиной прусской катастрофы 1806 г. Клаузевиц при-знал посредственность во всех военных усилиях Пруссии, недостаток могучих импульсов к борьбе. В 1796 г. Пруссия перестала быть участницей борьбы с революцией и попыталась сохранить нейтралитет для Северной Германии. Пруссия убаюкивала себя сознанием, что она ведет мирную политику и что знамена ее полков обвеяны славой непобедимости Фридриха Великого. Чтобы почувствовать себя на идеологическом острове и привести свою армию в запущенное состояние, нет необходимости ни в Ламанше, ни даже в океане русской земли. Фридриху Великому удалось выдержать борьбу с Австрией, Францией, Россией, Швецией и Саксонией, соединившими свои усилия. Семилетняя война оставила после себя традицию неуязвимости Пруссии, а что может быть опаснее для государства того опиума, который представляет сознание безопасности?
После йенского погрома исходная точка мышления прусских историков, политиков и стратегов была изменена радикальным образом. Новая точка зрения может быть охарактеризована как противоположная митинговому утверждению “шапками забросаем”. Прусские историки, политики и стратеги при каждом удобном случае повторяли, что немецкий народ получил свое место под солнцем на большой дороге, в Центре Европы; что нет никаких значительных рубежей, которые обеспечивали бы его от вторжения с востока, юга, запада, что Германия — это историческое поле битв, где все евро-пейские народы сводят свои счеты; что соседи немцев со всех сторон враждебны им и географически предрасположены заключить против Германии коалицию; что Германия была уже однажды разорена и отброшена на столетие назад ужасами тридцатилетней войны; что кровавая эпопея Наполеона разыгрывалась преимущественно на немецкой земле, велась преимущественно за счет реквизиций, наложенных на Германию, вызвала огромные потери среди немецкого народа и оставила наибольшие разрушения в немецких селах и городах. Если немцы не хотят и в будущем быть объектом войны, а предпочитают быть субъектом, ведущим войну, для этого Германия, поставленная в ужасные стратегическо-географические условия, должна видеть свое спасение в военной подготовке, в стремлении к военному совершенству. Немцам придется вести борьбу на несколько фронтов, против подавляющей своей численностью коалиции; из предстоящих кризисов немцы, обреченные жить под угрозой страшных опасностей, не смогут выйти, одерживая только ординарные победы; только сверхъестественные успехи, экстраординарные по-беды, комбинация таких исторических Канн, как Седан, позволят немцам сохранить свою самостоятельность, независимость и цель-ность германского государства. Всякая борьба для Пруссии или Германии связана с вопросом о жизни или смерти государственного организма; за минуту слабости, за одну кампанию, не составляющую непрерывную цепь триумфов, германскому народу придется расплачиваться десятилетиями политического и экономического рабства.
Этой точке зрения обязана своими успехами бисмарковская Германия; если мы обратим наше внимание на мировую войну, на десятки выигранных германской армией операций в борьбе с превосходными силами, то успехи немецких войск нам придется объяснить сознанием серьезности положения: германские вожди задавались высокими целями, отказывались от будничных побед, не стеснялись предъявлять войскам самые трудные требования, ставили самые тяжелые задачи, вели решительную, хотя и рискованную игру; германские солдаты сознавали, что только их воля к победе, их самопожертвование является оплотом немцев, что только живая стена их тел является преградой потоку враждебных армий, грозящему опустошить и поработить всю страну. В этих условиях германские войска дрались блестяще; успех германцев при русском вторжении в Восточную Пруссию в августе 1914 г. был успехом голодного, припертого к обрыву, отчаявшегося человека над сытым буржуа, кото-рому нет необходимости во что бы то ни стало опрокинуть этого несчастного в обрыв, чтобы пройти по своей исторической тропинке; для него не заказаны и другие дороги.
В статье “Современное положение Германии” Радека неоднократно подчеркивается мысль об антиостровном положении Германии, о кольце угрожающих ей врагов, об ответственности за национальные судьбы тех течений, которые установят свою гегемонию между Вислой и Рейном. Автор проводит параллель между Россией, располагающей громадными пространствами и могущей не иметь заботы о будущем страны в том смысле, чтобы бояться за самое ее существование, и Германией; у нас, в момент брестского договора, было куда отступить, германская же революция, в случае своего торжества, должна будет сделать центральным вопросом диктатуры рабочих — защиту и удержание в единых пределах разорванного уже отчасти версальским договором германского пролетариата, отстаивание самого существа германской нации и всего того, что создано ее гением. Этими словами К.Радек только протоколирует вывод из германской исто-рии, и в том, что касается Германии и судеб германской революции, с ним можно только соглашаться. Советская власть получила от старого режима сложное наследство, в том числе и ту пуховую перину, которую представляют мысли о бесконечности русской территории, представляющей широкое поле для отступлений, о неуязвимости для внешнего врага политического центра, о русской зиме, которая остановит всякое вторжение. Правда, в 1919 г. об этих идеях никто не думал: не на жизнь, а на смерть велась борьба на все четыре конца света. Когда крымские татары еще производили свои грозные набеги по водоразделу между Доном и Днепром и опасность висела над Московией со всех сторон, наши прадеды не проявляли более лихорадочной энергии, не ощу-щали острее, что на карте стоит все — государственное бытие, жизнь, последние крохи народного достояния, — чем революционная власть в момент продвижения Деникина по забытому в течение трех с половиной веков историческому пути на Курск-Орел.
Но гражданская война закончилась, и, подытоживая ее результаты, советская мысль вспомнила и о своих географических союзниках — зиме, расстоянии и пр. Новая экономическая политика покоится на этой пуховой перине и на ясно выражаемых наших миролюбивых стремлениях.
Нельзя не приветствовать отказ Советской власти от какого-либо шовинизма, от стремления использовать Красную армию для проповеди революции с оружием в руках. Но будет ли проявлением шови-низма предложение — посмотреть на географическую карту, пораз-мыслить над современной техникой и отказаться от нескольких при-ятных, но тем более опасных, иллюзий?
Мы все, конечно, понимаем, что от Москвы до Варшавы точно такое же число километров, как и от Варшавы до Москвы. Но всегда ли мы отдаем себе отчет, что районы возможного развертывания русских и польских армий лежат почти совершенно точно посередине этого пространства и что те же 550-600 километров, которые потребовались бы русским войскам покрыть, чтобы прибыть в Варшаву, отделяют поляков от Москвы.
Но что значат эти шестьсот километров, взятые хотя бы в масштабе того небольшого полуострова азиатского материка, который представляет Европа? От французской границы, даже выдвинутой по версальскому договору, точь-в-точь то же расстояние до Берлина, как от польской границы до Москвы.
Но, может быть, неправильно мерить русские расстояния протя-жением от границы до Москвы. Ведь в 1812 г. занятие Москвы французами не решило участи войны, а Александр I даже говорил о том, что он отпустит бороду, удалится в крайнем случае в Сибирь, но будет продолжать войну.
Иллюзии! История нас учит, что стратегическое значение столиц находится в прямой зависимости от напряжения политических страстей в государстве. Наполеон сделал только жалкие попытки для агитации среди русских крестьян и мещан, и поэтому занятие им Москвы оказалось политически бесплодным: перед ним оставался монолит русского народа, лишь в слабой степени затронутого классовой борьбой, не представлявшего еще конгломерата различных интересов и борющихся партий. Для Наполеона I в 1814 г. временный, по его мысли, захват Парижа союзниками уже оказался смертельным ударом, так как в Париже союзники нашли ряд французских политических группировок, на которые они смогли опереться. При том напряжении классовой борьбы, которое непременно будет сопутствовать будущей войне, никому не рекомендуется отказы-ваться от прямой обороны столицы. Участь Варшавы будет участью Польши; отпускать бороду, в случае взятия врагами Советской России Москвы, может быть пришлось бы и теперь, но в других целях. На задаче защиты Москвы должны быть сосредоточены все силы Советской России, решительная партия должна быть сыграна здесь.
В 1812 г. Наполеон начинал свое вторжение с Немана. Ему пришлось продвигаться по русской территории до Москвы на 860 километров и оккупировать 235 тыс.кв.километров русской территории. Вторжение было начато массой в 450 тыс.солдат. Через 3 1/2 месяца, к моменту занятия Москвы, силы Наполеона уменьшились до 213 тысяч. На квадратный километр русской оккупированной территории приходилось 0,9 французского солдата. В 1870 г. немцы начали вторжение во Францию такой же массой в 450 тыс., но благодаря системе высылки укомплектований запасными частями и второлинейным формированиям армии в распоряжении Мольтке, в момент осады Парижа, так же через 3 1/2 мес., насчитывали почти первоначальное количество солдат — 425 тыс. От немецкой границы Мольтке удалился всего на 335 километров, ему пришлось оккупировать только 71 тыс. кв.километров французской территории, и на один квадратный километр оккупации приходилось 6 германских солдат. Мольтке в отношении захваченной территории располагал в 6 1/2 раз большими силами, чем Наполеон в 1812 г., отсюда большой запас устойчивости в его положении к мо-менту падения Парижа.
Если мы будем рассматривать пространство, оккупированное Красной армией в 1920 г. при наступлении к Варшаве, равным площади треугольника Полоцк-Казатин-Варшава, то оно будет измеряться 190 тысячами кв.километров. С 15 мая по 15 августа, так же в продолжении трех месяцев, Красная армия, в составе около 125 тыс., продвинулась по основному направлению приблизительно на 550 километров.
Ввиду значительного уменьшения численного состава наших ар-мий, почти равносильного падению войск Наполеона в период наступления к Москве, и недостаточного пополнения, можно оценивать силы красных в середине августа 1920 г. не выше 95 тыс. в пределах оккупированной территории, т.е. всего по 0,5 бойца на кв.километр. Положение могло быть охарактеризовано лишь как чрезвычайно неустойчивое и возможное только благодаря ряду одержанных успехов и выгодной политической обстановке на театре войны. В 1920 г. под Варшавой мы были в 13 раз слабее, чем Мольт-ке в 1870 г. под Парижем.
Эти цифры дают некоторое представление о надежности пуховой перины, на которой мы почиваем. Каждый может попытаться вы-кроить кусок защищающей нас территории, которой пришлось бы нашим врагам оккупировать при операции на Москву. Минимальный срок этой операции — около 3-х месяцев с момента окончания стратегического развертывания. Площадь, подлежащая оккупации, будет где-то посередине между цифрами, относящимися к войнам 1812 и 1870 гг. и будет видоизменяться в зависимости от объема продвижения, которое мы наметим к югу от Полесья. Во всяком случае она будет очень близка к размеру оккупированной нами в 1920 г. территории. 200 тыс. квадратных километров — это не океан земли. Нужно иметь в виду, что телеграф, радио, авиация, автомобили, вся совре-менная техника — это великие пожиратели пространств. Для Наполеона, наступление которого часто велось на фронте, сужавшимся до одного-двух переходов, пространство было несравненно опаснее, чем для современных армий, представляющих как бы гигантскую метлу, захватывающую театр военных действий по всей его ширине. И мы не можем расценивать слишком низко подвижность современных армий: армия Клука в течение трех недель, предшествовавших Марне, покрыла своим правым крылом более двух третей всего расстояния от района польского развертывания до Москвы. Стоит ли говорить о русской зиме? Во-первых, чтобы зима сказалась на ходе военных действий, нужна предпосылка, что военные действия не будут закончены в промежуток между весенней распутицей и наступлением зимы. Во-вторых, наш опыт в Маньчжурии, где мы тоже очень надеялись на зимние холода, показал, что русский крестьянин, проводящий зиму на русской печи, в плотно закупоренной хате, не имеет каких-либо преимуществ даже над расой, вышедшей из-под тропиков (малайцы), но привыкшей проводить свою легкую зиму на открытом воздухе и жить один-два месяца в году при температуре около нуля в почти открытом балаганчике. Европейские народы, шире нас использующие на родине благодеяния Гольфстрима, вполне способны и к зимней работе в русском климате.
Из мировой войны самые печальные воспоминания оставили зимние наши атаки (в Галиции — в декабре 1915 г., у озера Нарочь — в марте 1916 г.) точно так же в русско-японской войне операции под Сандепу в январе 1905 г. являются памятником самого печального саботажа русского командования и войск. Наоборот, немцы одержали один из своих важнейших успехов над нами в зимнем сражении в августовских лесах, имевшем характер удивительного состязания двух армий в ужаснейшую снежную метель. В период позиционной войны немцы в своих окопах прекрасно справлялись с лишениями, вызванными зимними холодами. Русская зима является защитой только против черных войск Франции, но ведь последняя имеет в своем распоряжении и белых негров…
Мне кажется, что если мы отбросим все иллюзии о неуязвимых доспехах, даваемых нашим географическим положением, об особенных выгодах, которые предоставляет нашему маневрированию обширность нашей территории, мы станем идейно богаче и материально сильнее. Чтобы мог сложиться колосс на глиняных ногах, нужно известное отчуждение, уединение, отсутствие конкуренции — идеологический остров.
Если мы станем на ту точку зрения, что справиться с угрожающими опасностями мы сможем только крайним напряжением сил, что любая война может поставить на карту не только вопрос о маловажном изменении границ, но и о самостоятельности существования Советского Союза, что потребуются высочайшие достижения, чтобы не быть уничтоженным в грядущей войне, то мы порвем с той нисходящей кривой, по которой шло развитие военного искусства в России с 1812 г., уничтожим важнейшую причину недостатков нашей политической и военной подготовки, недостаточный закал воли к победе, мягкотелость, которые обусловливали в течение последнего столетия наши неудачи. До мировой войны Европа являлась центром вселенной, и нам понятны те опасения за свое положение между Рейном и Вислой, где пересекались все интересы, которые являлись источником большого прилива сил и больших успехов германских армий. Но будущая война будет также мировой борьбой, в которой интересы, лежащие вне Европы, будут играть большую роль.
Еще Наполеон стремился сделать Индию ареной борьбы с Англией: в 1798 г. он предпринял экспедицию в Египет как начало похода в Индию, через десять лет он вернулся к той же мысли и послал французских офицеров разведать подступы к Индии, исходя из русского Кавказа, через Персию. Германия проиграла мировую войну, так как по неготовности железной дороги в Багдад и вследствие географических условий Турции не имела возможности сколько-нибудь развить давление в направлении Персидского залива, что заставило бы Англию охотнее выслушивать германские мирные предложения. Может быть даже круг мышления германских политиков и стратегов был слишком замкнут европейскими условиями, и Германии было бы правильнее с самого начала ограничиваться обороной на западе и направить все усилия свои на то, чтобы обратить Россию в исходную базу для наступления через Герат к Инду.
Клаузевиц писал перед своей смертью в 1831 г. в момент польского восстания: “Горе нам, если наступит момент, о котором мечтают некоторые германские философы, как о золотом веке востока, когда Россия будет вынуждена отказаться от царства польского и своих польских провинций — Литвы, Волыни, Подолии. Россия, которая не устоит или будет вынуждена на эту жертву, совершенно отвратит свои взоры от Европы, где ей больше не на что надеяться и нечего опасаться, и предоставит Германию своей судьбе. Тогда поляки и французы, которые презирают нас еще больше, чем ненавидят, попытаются подать друг другу руки на Эльбе”.
Однако, поворот России спиной к Европе представляет горе не только немцев, но и англичан. Недаром Англия настаивала на наивыгоднейшем для советских республик варианте этнографической границы с Польшей. Только германская революция представляет теперь для России положительный интерес в Европе.
Английский империализм не может не опасаться переноса в Азию центра русского внимания. Советский Союз унаследовал от старого режима русские позиции в Средней Азии, это волчье, с английской точки зрения, облачение русской политики. Как бы миролюбивы мы ни были, англичане будут видеть нас одетыми в волчью шкуру и рыскающими на подступах к Индии. Самая невыгодная политическая позиция — это позиция овцы в волчьей шкуре, так любил драпироваться Вильгельм II. Мы можем быть ягненками — и будем вызывать сильнейшие подозрения. Англичане не поверят нам, даже если бы сам лорд Керзон занял пост Чичерина, и особенно не поверят нам, если мы будем систематически разоружаться. Действительно, как может Англия надеяться на то, что безоружная Россия сумеет сохранить свой нейтралитет в случае нового мирового кон-фликта. Если старая царская армия в 1914 г. явилась важнейшим препятствием для германского продвижения к Индии, то в случае возникновения какой-либо континентальной коалиции — не явится ли безоружная Россия готовой базой для повторения похода Александра Македонского?
И где и как сложится борьба за Индию? Мы знаем, как англичане разряжали опасность, когда французские полки Наполеона I готовились в булонском лагере к десанту в Англию: английская политика и английское золото организовало европейскую коалицию, отвлекло внимание Наполеона в Вену, Берлин, Мадрид, Москву. И в будущем, волчья шкура, одетая на нас географией, в связи с несколькими де-сятками миллионов фунтов стерлингов, израсходованных на поддержку воинствующих партий, на подкуп и нейтрализацию лидеров, на государственные субсидии, приведут в движение ожерелье лимитрофных государств. Индия будет защищаться от попытки нападения, существующей, может быть, только в мозгу английских империалистов, на всем пространстве от Ладожского озера до Днестра включительно, с эпизодическими десантами на всех омывающих Россию морях. Англия позаботится, чтобы мы не уходили из Европы. Мы должны себе отдать ясный отчет, что самая искусная и уступчивая советская дипломатия не сможет нас предохранить от бурь войны. Политика так же, как и наше западное пограничное пространство, не представляет бесконечных пространств для отступле-ния — где-то очень близко в тылу каждого гегемона находятся те исторические позиции, упустить которые — значит совершить поли-тическое самоубийство.
Вместе с иллюзией мира мы должны отбросить и упования на географию. История нас стратегически не гандикапировала. Наши пространства заставляют нас разбрасывать нашу энергию и способность к организации, затрудняют сбор сил для отпора; они хранят в своих недрах богатейшие сокровища, отказаться от стражи которых равносильно исторической измене; они включают в свои пределы важнейшие политическо-стратегические позиции, требующие серьезной военной силы, хотя бы для того, чтобы сохранить нейтралитет и не быть втянутым в войну.
Верить в мир, когда такие политические распри раздирают мир и классовая борьба так обострилась, верить в то, что география нас защитит и выручит — это значит умышленно создавать отравленную опиумом атмосферу для своего мышления и закрывать глаза перед настоящими задачами. Эти иллюзии — источник большой слабости. Им мы были обязаны многими поражениями. первый шаг к победе должен лежать в сознании, что на нас нет никаких географических доспехов, что наша грудь открыта для удара, что враг не спит, что завтра делается сегодня.
Военная мысль и революция. — 1924. — Кн.2. — С.44-55.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий