Оперативное искусство и тактика в военной истории

Оперативный устав без соответственной военно-исторической работы представляет нежизнеспособное, лишенное корней растение; он был бы обречен на провал в своем зародыше. Казалось бы, что наша военная история, игнорирующая тактику, будто бы по недостатку материалов, и сосредоточивающая все свое внимание на оперативном руководстве военными действиями, должна давать все готовые выводы, из которых просто можно было бы сложить оперативное учение. Попробуйте заняться этой работой, и вы увидите, что самые объемистые военно-исторические труды не делают ни шагу на пути к построению оперативного учения. В практической части своей они представляют пустое место. Какое-то судебное разбирательство над прошлым, восхваления одних, обвинения других; и это разбирательство не дает вам никакого ключа к пониманию оперативного кодекса, который, казалось бы, должен был бы иметься для собственного руководства у автора-прокурора, адвоката и судьи и преимущественно протоколиста в одном лице.

В настоящий момент все внимание устремлено на тактику. Быть может, нам следовало бы вовсе отказаться от военной истории, культивирующей по преимуществу оперативное искусство? Это представляло бы жестокую ошибку. После русско-японской войны у нас сложилась и широко распространилась такая оценка русского командного состава: офицеры хороши до командиров полков включительно; а генералы никуда не годятся, причем командиры корпусов слабее начальников дивизий, а командармы и главкомы представляют чисто отрицательное явление. Тот же вывод отчасти нашел себе подтверждение и в опыте мировой войны… Какой смысл в этих оценках, если мы выбросим из них нелепый личный момент: очевидно, если подбор на высшие посты бывает неудачным и не захватывает наиболее выдающихся командиров, то все же трудно предположить, что на высшие должности специально подбирался самый неспособный и негодный элемент. Приведенная оценка может быть истолкована только таким образом, что наши неудачи в японскую и мировую войны имеют преимущественно оперативные корни; тогда как решение тактических задач являлось более или менее по плечу командирской массе, мы оказывались несостоятельными перед выдвинутыми войной оперативными проблемами. Если роты действуют хорошо, а корпуса и армии — неудовлетворительно, то центр тяжести проблемы поднятия боеспособности лежит в сфере оперативного искусства, а не тактики. Этим выводам, в отношении русской действительности, не противоречит и опыт гражданской войны, хотя, конечно, он затемнен многочисленными исключениями, и сильная, непреклонная воля к победе позволяла в гражданской войне добиваться более успешного хода операций.
Военная история может весьма способствовать выработке оперативного глазомера; без нее чрезвычайно трудно сообразить оперативные цели в соответствии с имеющимися силами и средствами, не оторваться в оперативных планах от почвы реальности, дисциплинировать свою фантазию, трезво оценивать оперативную обстановку. Военная история является прекрасным средством для того, чтобы каждый оперативный работник осмысливал бы свою работу с точки зрения интересов всей операции в целом и не слишком бы увязал в интересах своей колокольни. Поэтому надлежаще поставленная военная история должна занимать первенствующее место в образовательной подготовке лиц, готовящихся к деятельности “службы генерального штаба”. Военная история должна быть и основным каналом, по которому диалектика вторгается в военное мышление.
Военная история должна углубить и наше понимание оперативной техники. Оперативное искусство еще не выражается в таблицах снабжения и подвоза, в расчетах восстановления телеграфных линий и железных дорог, в средних арифметических данных размаха операций и быстроты оперативного наступления, средних или рекордных данных техники. Надо изучить все колесики оперативной техники в сборе, в работе, надо познакомиться с их прошлым, с затруднениями, являвшимися при развитии опе-раций, с методами их преодоления, надо удостовериться в огромной растяжимости и гибкости всех данных оперативной техники на примерах прошлого, чтобы вполне овладеть ими в настоящем.
По отношению к тактике позиция военной истории будет несколько иной. В тактике условия борьбы изменяются столь быстро, что военная история едва ли может взять на себя задачу выработать тактический глазомер. В тактике особенно опасно “силы новые врага успехом старым мерить”. В течение мировой войны тактические примеры одного года войны уже не годились для обучения войск в последующем году. Однако, каждая школа тактической мысли имеет какие-то основные боевые эпизоды, толкнувшие ее на развитие в определенном направлении. Последнюю четверть XIX века тактическая мысль, в области наступательного боя, жила преимущественно анализом атаки прусской гвардии на селение С. Прива и атаки Скобелева на два плевненских люнета. Все параграфы наступательного боя, в уставах всех армий, представляли то или иное толкование этих боев. Военная история в борьбе за углубление тактической мысли, конечно, не должна обходить таких примеров.
Но теперь мы слышим единогласную жалобу всех историков — нет материалов, по которым они могли бы дать что-либо тактически полезное, из опыта мировой и гражданской войн. Тактические действия ныне, впрочем, как и всегда, находят крайне недостаточное отражение в архивном материале. Современный бой недостаточно бюрократизирован, многие важные донесения и приказы передаются устно по телефону и не оставляют письменных следов. Если и остаются кой-какие документы, то нелегко их разыскать, и еще труднее в них разобраться. Остается, следовательно, только подождать 10-20 лет; по истечении этого времени уцелевшие участники боев издадут любопытные мемуары, кото-рые дадут ключ к пониманию части отрывочного тактически-мертвого материала архивов…
Если бы дело обстояло так безнадежно, как рисуют нам военные историки, войны 1914-1920 гг. не должны были вызвать никакого тактического перелома. Их опыт следовало бы признать пока не поддающимся истолкованию, как надписи на неизвестных языках, находимые в пустынях Азии. Все армии должны бы-ли бы оставаться приблизительно на старых точках зрения, и уставы 1927 г., а также современная организация, должны были бы отличаться от эпохи 1914 г. только небольшими наращениями, представляющими учет новейших усовершенствований техники. Однако, мы видим в уставах всех армий за последние 13 лет крупные переломы, представляющие какое-то понимание опыта мировой войны; самое широкое вторжение новой техники в организацию и тактику армий мы должны приписать не столько изобретательской работе человеческого мозга, как новому пониманию требований боя, зародившемуся на фронтах мировой войны. Мы, несомненно, присутствуем при широком толковании тактического опыта последних войн; ведется очень энергичная тактико-историческая работа, при абсолютном неучастии в ней “присяжных историков”, что придает ей даже несколько кустарный характер.
Можем ли мы в настоящее время сравнить наши уставы и нашу организацию с нормами 1913 г., с довоенным состоянием “тактической промышленности”, отметить имеющиеся различия и постараться понять их происхождение, отыскать их корни в свете событий мировой и гражданской войн? Достаточна ли эта почтенная задача для военного историка? Может ли последний ограничиваться установлением, кто, куда и почему пошел, или должен использовать и подвергнуть анализу весь огромный материал тактических наставлений, инструкций, даже уставов, выпущенных в течение войны, установить, какие события заставляли отказываться от существовавших перед войной точек зрения, как новые методы боя зарекомендовали себя в реальной обстановке фронтов и какую оценку они себе нашли? Мне кажется, можно и должно. Работа эта трудная, но вполне осуществимая. Препятствие одно: военный историк не хочет считать ее своей; он принципиально враждебен всякой эволюции и желает, вопреки природе, рассматривать войну в статическом состоянии. Для военного ис-торика война еще представляет точку эволюции военного искусства, не имеющую никаких измерений. Всякий вопрос эволюции он принципиально считает не затрагивающим его дисциплины, и охотно передает его на рассмотрение истории военного искусства. Последняя же, ведя свою работу последовательно, только начинает подтягиваться к ХХ веку и не располагает ни временем, ни силами, ни средствами, уделяемыми военной истории.
Вывод мне представляется довольно ясным: мировая война представляет сама целую эпоху развития военного искусства; подход к ней со старой, статистической меркой военной истории недопустим; деление на военную историю и историю военного искусства ныне утратило свой смысл; их необходимо слить; широкие точки зрения и эволюционный подход истории военного искусства должны быть полностью усвоены военной историей; лишенная их, оскопленная военная история права на существование не имеет.
Слитие истории военного искусства и военной истории представляется нам тем более необходимым, что в современном толковании обыкновенно относят к области истории военного искусства войны более давнего времени, а современные войны, в особенности мировую и гражданскую войны, относят к области военной истории. Делается это так, вероятно, потому, что под военной историей полагают более подробное и систематическое изу-чение военных событий, а под историей военного искусства — более сжатое и отрывочное. Что же получается? Научные работники ставятся на систематическую работу как раз там, где систематическое, последовательное изложение событий пока невозможно, и от последовательного анализа мы отказываемся там, где его уже возможно поставить на твердую научную почву. Как можно создать военную историю гражданской войны 1918-1920 гг., когда еще нет политической истории русской революции и гражданской войны, когда многие политические решения, опре-делявшие судьбы Красной армии и стратегические решения, еще остаются не исследованными и не опубликованными? Не являются ли покушением на доктрины Клаузевица и Карла Маркса, притом покушением с негодными средствами, попытки дать стратегический очерк не уточненной в политическом отношении войны? Не обязаны ли мы, в силу этого, ограничиваться отры-вочным изучением гражданской войны, изучая отдельные ее стороны, отдельные выдвинутые ею организационные, стратегические, тактические вопросы, отдельные операции, поскольку уже можно улавливать политические их предпосылки? И разумно ли отказываться от последовательного изучения хотя бы одной войны прошлого, уже надежно обследованной в политическом отношении, чтобы получить ясное представление о тесной зависимости всех военных решений от политического и экономического фундамента войны? И если оказывается, что разумнее методы истории военного искусства пересадить на исследование последних войн, а военную историю отодвинуть вдаль, то не проще ли слить эти дисциплины воедино?

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий