Столкновение с наемными войсками Запада

Москва XV века превосходила своими размерами современный ей Лондон. Вследст-вие значительности внутренних рынков, денежное обращение у нас никогда не падало так низко, как на Западе. Денежные ресурсы мос-ковских царей не были так значительны, чтобы содержать на них сотню тысяч бойцов, необходимых для охраны границ; однако, ре-сурсы городов, являвшихся представителями денежного капитала, можно было использовать, чтобы поддерживать жалованием испо-мещенных воинов.
Татарское нашествие, с одной стороны, захват крестоносцами Константинополя, с другой, и последовавший расцвет венецианской торговли заставили в XIII—XV веках запустеть торговый путь “из варяг в греки”. После захвата Константинополя турками, вследствие длительных враждебных отношений, установившихся между като-лическим и мусульманским миром, для русских людей вновь улыб-нулась возможность взять на себя часть выгодного посредничества в торговле между Западом и Востоком. Захват Московским государст-вом всего течения Волги давал материальный базис для развития обмена с Азией; но Астрахань требовала себе естественного допол-нения в виде гавани на берегу Балтийского моря. Русская экономика XVI века требовала наступательной политики.

Однако, если Московское государство, уделяя максимальное внимание развитию своих вооруженных сил, могло смело померить-ся с любой западной средневековой армией, то оно должно было оказаться несостоятельным при столкновении с профессиональными армиями, знавшими уже сомкнутый строй возродившейся пехоты, которые в том же XVI веке повсюду распространялись на Западе.
Уже во второй половине этого века, в Ливонской войне Ивана Грозного, нам пришлось иметь дело с польской армией Стефана Ба-тория, включавшей не только феодальные элементы, но и организо-ванные части пехоты и кавалерии. Московские люди оказывались против них совершенно бессильными. Польша и Швеция уже успели подняться на уровень искусства ландскнехтов и рейтар, а мы остава-лись еще в русле средневековых традиций. Эпоха Смутного времени являлась периодом наибольшего кризиса. Даже не регулярная армия польского государства, а польские жолнеры, навербованные част-ными предпринимателями, Лисовским и Рожинским, спокойно уст-раивались в нескольких километрах от Москвы — в с. Тушино, и эта горсть представителей нового военного искусства чувствовала себя совершенно неуязвимой на огромной территории, организованной, однако, почти исключительно под углом военных требований.
Двести лет развития военного искусства в России, начиная с Ива-на Грозного и до Елизаветы Петровны включительно, надо рассмат-ривать под углом борьбы с нашей отсталостью; азиатская армия от-четливо уяснила свою слабость и стремилась стать европейской. “Народ российский паче о бранях, нежели о книгах, паче об обуче-нии воинском, неже об обучении школьном, тщание имеяше”. Вна-чале, однако, для этого не хватало экономических предпосылок и в стихии натурального хозяйства тонули все реформаторские попыт-ки. Стрельцы — упорядоченная пехота Ивана Грозного — получали вознаграждение не столько жалованием, как торговыми привиле-гиями и быстро сложились в особую вооруженную часть мелкой буржуазии, весьма мало способную усвоить новое военное искусст-во. Русские стрельцы до такой степени были мало способны к сомк-нутому удару, что в Смутное время, когда мы нашли себе союзника в лице Делагарди, “стравились со шведами”, нас поражало, как шве-ды “пешие пойдоша наперед, отыкався копиями, а конныя сташа позади них”. “Ересь военная”, естественно, первая открыла себе путь в Московское государство, которое еще стремилось замкнуто-стью сохранить свою самобытность. Тогда как общая тенденция по-литики заключалась еще и в том, “чтобы торговые и иные никакие люди в Киеве и иных порубежных городах никаких книг литовския печати не покупали”, мы к концу Смутного времени составляем “Устав ратных, пушечных и других дел… выбран из иностранных военных книг Онисимом Михайловым”, а в половине XVII века из-даем перевод труда Вальдгаузена под заглавием “Хитрости ратного строения пеших людей”, получающий уже характер официального устава.
Иностранцы вызывались уже в начале XV века; но они становят-ся лишь при Борисе Годунове заметными в нашей военной органи-зации. Естественно, что Россия, получившая в начале XVII века та-кие тяжелые удары от Польши, наученной иноземцами, захотела при первой возможности отквитаться, опираясь на тех же иноземцев. Густав-Адольф начал накупать в России значительное количество хлеба. На вырученные деньги мы захотели нанять до 5 тысяч иностранцев, при помощи которых рассчитывали отбить у поляков Смоленск — угрожающую по отношению к Москве позицию, захва-ченную поляками в Смутное время. “Немецкие” полковники — Александр Лесли и Пецнер — приступили к набору наемников за границей. Перед московским правительством открылась “пропасть, всегда зиявшая своей ужасной пастью”— расходов на наемников. Последние, в момент 30-летней войны, были в цене, особенно в отъ-езд в Московию. Месячные оклады иностранных офицеров колебались в кавалерии от 420 рублей (прапорщик) до 5.600 рублей (пол-ковник), в пехоте от 245 рублей до 3.500 рублей (в довоенной ценно-сти рублей). Московская казна смогла, с крайним напряжением, выделить до 2 миллионов довоенных рублей, но этого было далеко не достаточно. “Кто гроши дает, тому служит” наемник. Недаром Мориц Оранский ставил в центр тяжести своей реформы аккуратную выплату жалованья. Последнее было непосильно для Москвы XVII века. Начались побеги и развал дисциплины в иноземных полках; боевая ценность последних быстро понизилась. “Выезжий немчин”, англичанин Ричард Стивенс, несколько раз менял службу — 2 раза служил Швеции, 3 раза России. Попавшиеся в плен полякам инозем-цы спокойно писались к ним на службу. После неудачного Смолен-ского похода иноземцев пришлось поспешно рассчитать, часть уеха-ла домой, а часть осела в России и была поверстана местным окла-дом. Но иноземный офицер, ставший русским помещиком, конечно, терял много драгоценных европейских черт; это хорошо понимало русское правительство, отказавшееся в дальнейшем платить инозем-цам старых выездов полный иноземческий оклад жалованья; “ибо иные яко фозалы (вассалы — А. С.) Царского Величества суть”. Они также бегали от службы, бывали в нетчиках, приговаривались за то к наказанию кнутом, сажались в тюрьму, “чтобы впредь иным неповадно было”.
Очевидно, вооруженную силу следовало строить не на инозем-цах, а на обучении русских людей иноземному строю. Уже в 1630 г. для пополнения 1 рейтарского и 6 пехотных иноземных полков, принимавших участие в Смоленском походе, призывались и русские люди, которые должны были служить под командой иноземцев и учиться у них. Однако, в русском населении крайне трудно было найти элементы, социально близкие к тем, которые на Западе шли в наемники. Как на Западе формирование рейтарских полков являлось возможным только путем набора слоев населения, стоявших не слишком высоко на феодальной лестнице, так как усвоение новой дисциплины являлось безнадежным для рыцарей-баронов, у каждого из которых была своя фантазия, так и у нас пришлось обратиться к использованию наименее обеспеченного слоя “беспоместных детей боярских” с обещанием им “дать по 5 рублей для бедности” (75 до-военных рублей) и с предоставлением права возвратиться на службу на старых основаниях. В дальнейшем русские полки иноземного строя размножились. К концу XVII столетия у нас насчитывалось уже 48 солдатских и 26 копейных и рейтарских полков.
Это были своеобразные территориальные части; разбросанные по деревням, они получали небольшое жалованье и жили в несколько худших условиях, чем поместное ополчение; осенью, на 1 месяц в году, они собирались для обучения. Полки делились на роты; по за-падному образцу командный состав представлял определенную ле-стницу военной иерархии — прапорщик, поручик, капитан, майор, подполковник, полковник.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий