Темп и объем военно-исторической работы

Мы вполне понимаем отзвуки недовольства современным состоянием военной истории, которые слышатся с разных сторон. Мы отнюдь не можем, однако, согласиться с мнением некоторых уважаемых гражданских историков, которые, находясь на какой-то ступени отчаяния, вовсе отрицают право военной истории на существование. Большая советская энциклопедия, повторяя ошибку Шлихтинга и Леваля, почти вовсе не отводит места военной истории. К чему, действительно, для исследования архивов войны иметь военных историков во френчах, когда та же работа, и несравненно менее наивным образом, может быть выполнена гражданским историком, более искушенным в приемах исторической критики и базирующимся на более широкое политическое и экономическое знакомство с эпохой? Да потому, что военная история нам нужна в деловом отношении; потому что гражданский историк, конечно, может прекрасно справиться с историей войн, как подсобной областью истории культуры, но гражданский ис-торик не может прочитать в архивах ответ на интересующие Красную армию практические вопросы стратегии, тактики и военной организации.

А если бы мог, мы облачили бы его в военную форму, причислили к высшему командному составу и признали бы его военным историком, то есть лицом, являющимся вождем не только политического, но и военного мышления поко-ления наших командиров.
Но это почти невозможно. Гражданский историк может развернуть талантливо очерченную картину прошлого, как француз Тьер сделал по отношению к наполеоновскому эпосу, или как маленький Тьер — англичанин Кинглек — сделал по отношению к лорду Раглану и англичанам, сражавшимся в Крыму в 1854-55 гг. Но необходимого нам делового подхода, указующего нам дальнейшие пути военного искусства, гражданский историк дать не может. Для этого надо вариться в котле постоянных запросов военной жизни.
Труднейшее дело в военной истории — это постановка вопросов, подлежащих ее освещению. Удивительно, с какой быстротой Мольтке-старший в течение одного года создал классический труд — историю кампании 1859 г. Архивы обеих воюющих сторон были для него недоступны; он располагал только отрывочными данными и донесениями нескольких военных агентов. Наш военный историк повернулся бы спиной к такому недостаточному, случайному материалу. Но Мольтке знал потребность армии освежить свой оперативный и тактический кругозор. В его руках, по должности начальника прусского генерального штаба, находился список наболевших оперативных, тактических, мобилизационных и организационных вопросов, на который армия ждала ответа. Можно было бы, конечно, попытаться набросать ряд руководящих статей и поместить их в официозных изданиях. Мольтке поступает иначе: располагая только общими контурами военных событий, он изучает, какой ответ они дают на запросы военного искусства. Война разгорается необычайно быстро, но насколько успешно смогли мобилизоваться французы и австрийцы? Австрийцы производят усиленную рекогносцировку и терпят неудачу у Монтебелло, — какого надо быть мнения об усиленных рекогносцировках? Под Сольферино большие кручи штурмуются много успешнее, чем удается продвижение под огнем через совершенно ровный лагерный плац, — не характерно ли это для современного огневого боя? Организация тылов обеих сторон, использование железных дорог, деление австрийских сил на две частные армии, руководство во встречных сражениях —все это дает пищу для чрезвычайно поучительных и в высшей степени деловых рассуждений Мольтке. Кто рискнет назвать этот классический военно-исторический труд Мольтке, переведенный на все языки, ненаучным? Последнее его издание, в полном собрании сочинений Мольтке, снабжено примечаниями военно-исторического отделения прусского генерального штаба; все архивы, вся литература за 40 лет использованы для того, чтобы внести поправки в цифры и фактическую сторону изложения Мольтке. Поразительно, насколько ошибки Мольтке в военных вопросах имели частный характер, почти не затрагивающий его выводов. Правда, война эта была много проще и короче мировой войны, но возможность научно-делового изучения войны быстрым темпом едва ли может оспариваться
Примерами быстрой разработки военного опыта являются также военно-исторические монографии прусского генерального штаба, посвященные англо-бурской и русско-японской войне, дававшие научное освещение, с ценными для подготовки армии деловыми выводами, спустя 2-4 года после того, как военные действия имели место. Весь секрет заключается в том, что авторы были в курсе современных оперативных и тактических вопросов; кто же попытается в архивах искать программы вопросов, по которым он в своем военно-историческом исследовании будет поучать современников, едва ли поспеет со своим трудом и для их внуков.
Насколько мы должны углубляться при изучении военной истории в глубь веков? Нельзя ли ограничиться историческими исследованиями мировой и гражданской войн? Совершенно нельзя; как бы мы полно ни овладели архивным материалом по последней войне, наши выводы будут шатки, мы будем страдать близорукостью по отношению к настоящему и будущему, если у нас не будет опоры в понимании эволюции военного искусства за длительный период. Мы не поймем современных требований к встречному бою, если не проследим всю историю его, начиная со сражения при Мадженте в 1859 г., когда он выдвинулся на первый план тактического искусства. Мы не поймем и тех изменений в постановке вопроса о нем, который вызван опытом 1914 г. Было бы вообще ошибочным ставить какие-либо хронологические рамки для изучения военной истории; могут существовать и существуют совершенно устарелые уже труды по гражданской войне 1918-1920 гг., и история гражданской войны между Юлием Цезарем и Помпеем и сейчас может дать и даст некоторые любопытные ответы на вопрос о стратегическом руководстве гражданской войной. Русские всегда болели склонностью к “полкохождению”, к массивным построениям, к ударной тактике, и военная история будет оставаться на деловой почве, подчеркивая недостатки флангообразных построений, хотя бы она восходила до сражения при Каннах включительно.
Но, разумеется, мы должны иначе расценивать изучение военной истории в период, предшествовавший введению нарезного оружия, и в новейшее время, начиная с Восточной войны 1853-55 гг. Раньше нас интересуют только крупные сдвиги в военном искусстве, являвшиеся следствием капитальных изменений социального строя и экономики, только ход эволюции и отдельные, поучительные для нашего поколения эпизоды. Эпизодом прошлого, пройденной ступенью является и наполеоновское военное искусство. С момента же введения нарезного оружия, с эпохой Мольтке нас связывают многие нити — и прежде всего борьба с пережитками наполеоновского военного искусства, незаконченная, пожалуй, и по сегодняшний день. На войнах последних 75 лет мы можем и проследить, как складывалась вся система наших современных военных знаний. И, конечно, особое ударение должно быть сделано на войнах ХХ века, позволяющих уже противополагать наши современные взгляды эпохе Мольтке, также начинающей уже отходить в прошлое. Ударение, которое, одна-ко, не следовало бы понимать в виде отказа от методов истории военного искусства и предъявления невыполнимых требований последовательности и систематичности.
Военная история предстанет перед нами неисчерпаемой сокровищницей интереснейших и поучительнейших мыслей и фактов, если мы не будем зарываться в нее, укрываясь от настоящего, от практической работы; страницы прошлого должны представлять для нас не могильные памятники, а оружие для борьбы в настоящем, ключ к его пониманию. Каждое поколение должно само выковывать новое историческое оружие, сколько бы труда это ему ни стоило, и овладевать им, чтобы иметь возможность свободно ступать своей дорогой и не тащиться в хвосте за другими.
Война и революция. — 1927. — № 4. — С.49-66.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий