Тыловая традиция

Кто не слышал элементарных суждений о том, что в XVIII веке война велась за счет запасов, заблаговременно накопленных на угрожаемой границе в ряде крепостей-магазинов? Что с проложением железных дорог необходимость в устройстве такой базы в пограничном пространстве отпала и что нужное снабжение может доставляться армиями со своей территории государства? Что понятие базы, имевшее в виду в XVIII веке линию, соединявшую пограничные крепости-магазины, ныне распространилось на всю страну? Эти элементарные замечания представляют, однако, неоспоримую истину только “для простого народа” — для широких масс военных, не имеющих непосредственного отношения к тылу. Специалисты в этом отношении проявляют величайший скептицизм. Их теория создается из оговорок к намечаемому эволюцией военного искусства пути.
Величайшие шаги вперед совершаются под давлением суровой необходимости. Отказ от нагромождения колоссальных запасов в приграничной полосе, базирование на широкий государственный тыл впервые мы наблюдаем у Пруссии, когда она вступила в войну 1866 г.

Двигающей силой этой коренной реформы явилась не глубина стратегического гения Мольтке, а отсутствие наличных средств в прусском казначействе, при политико-экономической обстановке, исключавшей широкое обращение к печатанию бумажных денег. Мольтке уделял в то время тылу минимальное внимание; вопросы снабжения относились к компетенции не прусского генерального штаба, а военного министерства, поглощенного заботами об экономии. Основная заслуга Мольтке заключается в том, что он не опротестовал предложения прусского министра финансов, который, не имея средств на оборудование специальной базы для действующей армии, сослался на железные дороги, которые позволяют провинциям непосредственно снабжать продовольствием и фуражом мобилизованных в их пределах людей и лошадей. Прусское казначейство брало на себя впоследствии оплату счетов провинций по произведенным расходам. Железные дороги позволили вести войну экономно и сверх того оттянуть оплату издержек войны.
Хлебопечение для действующих войск по провинциям себя не оправдало, но в прочих отношениях прусский тыл 1866 г. явился образцом для последующих войн. В 1870 г. пустота казначейства не играла уже такой роли, но в основном организация государственного тыла была сохранена; военное министерство, правда, с запозданием, распорядилось об образовании на Рейне особой продовольственной базы, но последняя почти не была использована. После 1870 г. французы усвоили основные организационные идеи пруссаков. Корпусные округа, на которые делилась территория западноевропейских государств, явились основными источниками снабжения действующих войск.
62 года — продолжительность деятельности трех поколений исторических деятелей — отделяет нас от 1866 г. Между тем удачное новшество пруссаков не усвоено нами. В тыловом отношении русская армия осталась самобытной: мировую войну мы вели, опираясь не на государственный, а на фронтовой тыл; рассуждения о нагромождении запасов во фронтовые базы, подобно тому, как делалось повсюду до проложения железных дорог, играют в нашем изучении тыла и сейчас очень видную роль. Позиция тыловых работников по отношению к очень слабым наскокам истории военного искусства и стратегии на тыловые вопросы характеризуется замечанием: “кот Васька слушает, да ест”. Причины такой косности заслуживают рассмотрения.
Вопрос о государственном тыле теснейшим образом связан с вопросами взаимоотношения политики и стратегии. Феодальная тенденция, отказывающаяся признать господство политики над стратегией и зависимое положение последней, конечно, при старом режиме существенно препятствовала переходу на государственный тыл. Отсутствие самостоятельного, замкнутого хозяйства естественно связано с известным ограничением усмотрения главного командования на театре военных действий. Главный начальник снабжения при наличии своей могущественной базы является тыловым диктатором, а при отсутствии ее перерождается лишь в организатора распределения, каптенармуса, хотя бы и очень важного; активность центрального правительства в ведении войны соответственно умаляется или растет. При наличии государственного тыла центральное правительство даже изъемлет из усмотрения главного командования распоряжение средствами обширных захваченных территорий, не давая возможности организовать крупные самостоятельные военные хозяйства-сатрапии, а образуя отдельные генерал-губернаторства (Бельгийское, Варшавское), эксплуатация коих организуется под углом зрения общегосударственных интересов. Людендорф, как известно, был обижен тем, что у него государственный тыл отобрал “царство Польское”, предоставив ему довольствоваться “великим княжеством Литовским”.
С другой стороны, русская самобытность в вопросах тыла питалась известным феодальным высокомерием военных по отношению к вопросам, непосредственно не связанным с вождением войск в бой. Военное искусство в старой армии имело два крыльца — парадное и черное. Стратегия, очень узко понимаемая, и тактика монопольно владели парадным крыльцом. Все внимание генерального штаба было привлечено к очень тесному кругу вопросов группировки и передвижения войск на поле боя и на театре войны, отчасти разведки. Профессора военной администрации и военной статистики старой академии не считались компетентными в военном искусстве и не имели права вести занятия по другим дисциплинам, вне круга их специальности. Существовал особый термин “краснокожие” для обозначения штабных офицеров без высшего образования, коим вверялись очень сложные вопросы снабжения, укомплектования, назначений, техники, санитарии, поддержания дисциплины, мобилизации. Для генерального штаба это было черное крыльцо; на работу сюда шли преимущественно второсортные представители генштаба. Даже Шлиффен протестовал против обсуждения на полевых поездках генерального штаба снабженческих вопросов и предложил перенести дискуссию по ним на особую “мучную” поездку, на которой он не присутствовал. В Главном управлении генерального штаба разработка вопроса даже столь капитальной важности, как исчисление количества мобилизационных запасов — оружия и снаряжения, была поручена комиссии офицеров генерального штаба определенно скромной квалификации, менее пригодных для парадной или разведывательной работы. Отсюда и крупные просчеты, — например, количества нужных для войны винтовок.
Оперативное искусство оторвалось от своего материального базиса, что наносило двусторонний ущерб. Стратегия русской армии получила резко схоластическую окраску, а существенные вопросы черного крыльца имели возможность развиваться только самотеком, без влияния каких-либо рационалистических идей. Теория предоставила полную свободу снабженцам и “краснокожим”; в результате театр военных действий оказался организованным без продуманного плана, как своего рода безалаберное помещичье хозяйство гигантских размеров.
Генеральный штаб владел всецело военной историей; последняя поэтому уделяла максимум своего внимания парадному крыльцу военного искусства. Посторонние тактике и оперативному искусству вопросы она воспринимала как обязательный ассортимент. Мы еще в 1928 г. можем порой наблюдать вопросы дисциплины, техники, снабжения и укомплектования на задворках военной истории. Сейчас, при отсутствии организованной военно-исторической работы, мы кое-как еще справляемся с освещением парадных вопросов военного искусства в мировую войну, имеем более или менее ценные исследования. Как ни жалуются представители тактической мысли на скудность предоставляемого им военной историей материала, они находятся в несравненно более привилегированном положении, чем исследователи вопросов тыла.
Тыловое творчество поросло травой забвения. Уцелевшие документы мирно покоятся на полках архивов; они разрознены, и охват их непосилен отдельному научному работнику. Критическая мысль бездействует. Почти невозможно использовать чужой опыт, так как тыловые работники меньше стремятся к славе, чем оперативные, и гораздо более скупы на издание своих наблюдений и воспоминаний. Теория устройства тыла, у нас, по крайней мере, может базироваться только на личных впечатлениях своих авторов и кое-каких сухих, сомнительных по достоверности официальных отчетах заинтересованных ведомств. На уровень научных требований XX века тыловые исследователи подняться не могут по объективным, не зависящим от них причинам.
Может быть, и разумно не тревожить архивного кладбища, на котором покоится русское тыловое творчество и в минувшую войну? Что мы можем у него заимствовать? Растраченное на войне рабочее время, загубленные миллиарды ведь не вернутся. не проще ли отвернуться от неудачных концепций и ошибок недалеких людей?
Это — глубокое заблуждение. Деяния прошлого, оставленные без обсуждения, не похоронены еще в архивах и не потеряли еще власти над нашим мышлением. Не освещенные критическим исследованием, они продолжают жить в традиции, перерастают в рутину; приемы 1916 года еще сейчас сказываются в работе нашего военного аппарата, в ходе нашего военного мышления. При всей нашей бедности мы не можем отказываться от издержек на солидные похороны прошлому, чтобы вырвать из-под власти его рутины нашу мысль. Хороший осиновый кол! — история и критика не выполнят своего долга, если не преподнесут его мертвому, чтобы он не хватался за живых.
В настоящем этюде мы стремимся создать несколько опорных точек как для суждения о ближайшем прошлом, так и о будущем устройстве тыла. Говоря о тыле, мы вступаем в царство тумана и темноты и оказываемся в столь же трудном положении, как другие работники по тылу — без точных цифр, без проверенного фактического материала, без той научной культуры, к которой мы ныне привыкли в других областях. К тому же автор этих строк имеет очень ограниченный круг собственных наблюдений по тылу. Задавая себе вопрос, где я видел своими глазами работу армейского транспорта, я должен сознаться, что за несколько лет военных походов в разнообразных должностях мне приходилось наблюдать таковой лишь в течение нескольких минут; это было в 1905 году, в тот день, когда русская армия покидала Мукден; мимо меня в образцовом порядке тянулись на север повозки, нагруженные дровами, а тут же оставлялись японцам целые штабели сапог и ценного снаряжения… Эта эмблема тылового устройства и упорядоченности запомнилась мне (и некомпетентные в специальных вопросах лица могут осмелиться высказать о ней свое суждение), и столь же нелогичными рисуются мне и основы устройства всего русского тыла в мировую войну, а также некоторые продолжающие у нас господствовать тыловые традиции…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий