Век Екатерины

Царствование Императрицы Екатерины II в военном отношении может быть разделено на две половины — «румянцовскую» и «потемкинскую». Первая обнимает собою 60-е и 70-е годы, вторая 80-е и 90-е.
«Румянцовскому периоду» предшествовала в самом начале короткая переходная эпоха. По свержении Петра III президентом военной коллегии был назначен Чернышев. Преданный Петру и казавшийся «новым людям» подозрительным, Румянцов получил приказание сдать армию Панину и два года после этого оставался не у дел.
Первые же распоряжения Екатерины отменяли постылые «голштинские» порядки. Полкам возвращены их славные имена, возвращена и старая елисаветинская форма. Голштинцы водворены к себе на родину, поход на Данию отменен, но и война с Пруссией не возобновлена.
Под руководством Чернышева был издан в 1763 г. новый полевой устав. Устав этот почти полностью подтверждал положение предыдущего «шуваловского» устава 1755 года. Те же линейные боевые порядки, то же одностороннее увлечение «производством огня», та же пруссачина во всех видах и проявлениях… Для составителей Устава 1763 года опыт только что минувшей Семилетней войны пропал даром. Они не видели, не хотели видеть, блестящей штыковой работы наших цорндорфских и кунерсдорфских полков — они видели лишь огонь прусского развернутого строя! Их творчество является одним из слишком многочисленных примеров бессмысленного нашего благоговения пред иностранцами вообще и пруссаками в частности.
В следующем 1764 году Румянцов, оцененный Императрицей по достоинству, возвратился к деятельности. Творчество доморощенных потсдамцев было сдано немедленно в архив, и для русской армии наступила новая эра.
Румянцовский период. При всеобъемлющем уме Румянцов отличался цельностью характера, с которой сочеталась редкая гуманность. Без шуваловского дилентантизма, без миниховского рутинерства и суетливости он разрешал все разнообразные проблемы устройства российской вооруженной силы.
Глубокий мыслитель, смотревший всегда и раньше всего «в корень дела», Румянцов понимал самобытность России и все различие между русской и западноевропейской военными системами — различие, вытекающее из этой самобытности. «Мы мало сходствуем с другими европейскими народами», — подчеркивал он в своих «Мыслях по устройству воинской части». Румянцов был первым военным деятелем после Петра Великого, посмотревшим на военное дело с точки зрения государственной, без одностороннего увлечения специалиста. Он указывает на необходимость соблюдать соразмерность военных расходов с другими потребностями. Благосостояние армии зависит от благосостояния народа, поэтому надо стараться, чтобы «несоразмерным и бесповоротным вниманием (податей и рекрутов) не оскудеть оный».

В эпоху господства во всей Европе бездушных прусских рационалистических теорий, формализма и автоматической — «фухтельной» дрессировки Румянцов первый выдвигает в основу воспитания войск моральные начала — нравственный элемент, причем воспитание, моральную подготовку он отделяет от обучения, подготовки «физичной». Поучения и наставления свои Румянцов собрал в 1770 г. в «Обряде службы», ставшем с тех пор строевым и боевым уставом славной екатерининской армии.
Требуя от подчиненных точного знания устава, Румянцов прежде всего добивался с их стороны дела и работы. «В армии полки хороши будут от полковников, а не от уставов, как бы быть им должно». В этом отношении особенно примечательны его «Инструкция полковничья полку пехотному» (1764) и таковая же полку конному (1766).
Лишь в великой румянцовской школе могли создаться такие военные гуманисты, как Вейсман, Потемкин, Петр Панин, Репнин, сам Суворов… Гению Румянцова обязана русская армия появлением Суворова, творчество которого смогло благоприятно развиться лишь в обстановке, созданной Румянцовым. Не будь Румянцова, в силе оставалась бы пруссачина — и командир Суздальцев не преминул бы получить от военной коллегии «реприманд» за несоблюдение устава и требование наистрожайше впредь руководиться лишь артикулами оного… Полк лишился бы «Суздальского учреждения», а Армия — «Науки Побеждать»…
В полевом управлении войск Румянцовым проводится разумная децентрализация, частная инициатива, отдача не буквальных приказаний, а директив, позволяющих осуществление этой инициативы. Он отнюдь «не входит в подробности, ниже предположения на возможные только случаи, против которых разумный предводитель войск сам знает предосторожности и не связывает рук»…
Полководческие дарования Румянцова сказались уже в Семилетнюю войну, где он первый ввел в русскую тактику активные начала, взамен господствовавших до тех пор активно оборонительных. В первую турецкую войну Екатерины, особенно в кампанию 1770 года, гений его выявился в полном размере. Полководец оказался на высоте организатора.
Румянцов явился основоположником русской военной доктрины. Он проявил творчество во всех областях военного дела. «Есть многие отделы, в которых не видно следов влияния напр. великого Суворова или Потемкина, — пишет один из авторитетнейших исследователей русского военного искусства ген. Д.Ф. Масловский, — но нет ни одного отдела, где не осталось бы следов Румянцова. В этом смысле он единственный наследник дела Петра I и самый видный после него деятель в истории военного искусства в России, не имеющий себе равного и до позднейшего времени».
В 60-х годах проведено много реформ. Прежде всего Чернышевым и Паниным возвращена в конце 1762 г. из заграничного похода армия и произведена ее «демобилизация». Иррегулярные войска — казаки и калмыки, отосланы в свои области, а регулярные разведены по стране на «непременные квартиры». По последней «елисаветинской» росписи 1761 г., все ружейные силы составили 606000 чел., из коих, однако, свыше двух пятых — 261000 — иррегулярных. По-видимому, добрая треть, а то и больше, всех этих сил существовала лишь на бумаге. В Семилетнюю войну, как мы видели, некомплект в войсках часто достигал половины штатного состава.
В 1763 г. Россия разделена в военном отношении на восемь «дивизий», т.е. округов: Лифляндскую, Эстляндскую, Финляндскую, С.-Петербургскую, Смоленскую, Московскую, Севскую и Украинскую. Главная масса войск стояла т. обр. в северо-западной части страны. В 1775 г., после первого раздела Польши, прибавлена Белорусская дивизия, а из Московской выделены Казанская и Воронежская. В 1779 г., при обозначившемся уже поступательном движении на Кубани и к Кавказу, учреждена на юго-востоке еще пограничная дивизия. «Дивизии» эти представляли собою чисто территориальные организмы, наивысшей строевой единицей мирного времени оставался по-прежнему полк.
В 1763 же году у нас появилась легкая стрелковая пехота — егеря. Впервые они были заведены Паниным в своей финляндской дивизии в количестве 300 чел. — по 5 на роту из отборных стрелков. Опыт этот увенчался успехом и уже в 1765 г. при 25 пех. полках (примерно половина общего их числа) были заведены отдельные егерские команды в составе 1 оф. и 65 егерей. В 1769 г. такие команды учреждены при всех полках. Назначение егерей было служить застрельщиками и драться не по прусскому образцу «в тридцать темпов», а по собственной русской сноровке, со «скоростью заряда и цельностью приклада». Егеря носили особую форму — темно-зеленый доломан со шнурами, темно-зеленые же брюки в обтяжку, маленькую шапочку и сапоги до колен…
К концу румянцовского периода конница состоит из двух основных типов: тяжелой — карабинер и легкой — казаков. Из 20-ти елисаветинских драгунских полков осталось всего 6 — из 17-ти кирасирах Петра III — только 5…
В бытность Румянцова генерал-губернатором Малороссии, в 1767 г., там произведена перепись населения (т. наз. «румянцовская») — и на эту область распространена рекрутская повинность, лежавшая до той поры, как мы знаем, лишь на населении великороссийских губерний. Оборона южных границ подверглась полной переработке. Румянцов обратил главное внимание на устройство населения пограничных областей; его реформы (упразднение слободских войск, ландмилиции, поселений, с их администрацией) имеют целью централизацию и облегчение управления края. Вместо прежней кордонной системы укрепленных линий Румянцов ввел систему «опорных пунктов», защищаемых подвижными силами.
В 1764 г. гарнизонные полки переформированы в гарнизонные батальоны числом 84 (40 пограничных, 25 внутренних, но «пограничного» штата, 19 внутренних). Для службы на окраинах в 1770 г. учреждено 25 полевых команд из всех родов оружия (упраздненных, однако, уже в 1775 г.).
Румянцов проектировал разделить русскую армию на четыре рода сил: полевые войска, составляющие действующую армию, крепостные — для обороны укрепленных пунктов и усиления при надобности действующей армии, губернские — для несения чисто караульной службы внутри страны и, наконец, запасные — для обучения рекрут и подготовки их для полевой армии. Этим реформам не суждено было осуществиться. Начавшиеся войны отвлекли Румянцова в сторону полководческой деятельности, а по окончании их на северном небосклоне заблестела уже звезда Потемкина…
Потемкинская эпоха. В 1774 году, по окончании Первой Турецкой войны, Потемкин был назначен вице-президентом военной коллегии. Его чудесная карьера начиналась — и скоро он стал первым после Императрицы лицом в государстве.
Натура богато одаренная, но неуравновешенная, гениальная и мелочная в одно время, могучий ум и неровный характер, в котором творческое вдохновение чередовалось с периодами полной прострации. Достоинства Потемкина были достоинствами государственного человека, его недостатки — недостатками временщика. Идеи его внешней политики были грандиозны (и в то же время выполнимы) — он сообщил этой политике подлинно великодержавный размах, открыл России новые горизонты.
Влияние его на армию было благотворным. Здесь Потемкин явился продолжателем дела Румянцова, в школе которого многому научился. Это был блестящий организатор, большой гуманист, но не военный в душе. Полководческих дарований ему не было дано.
В 70-х годах Потемкин как бы дополняет Румянцова, но его влияние все возрастает. Кагульский победитель по цельности своего характера, чистосердечию и философскому образу мыслей не был притворным. Его осыпали почестями и постепенно удалили от дел. В 1784 г. Потемкин назначен президентом военной коллегии (с производством в фельдмаршалы) и стал полновластным хозяином в армии.
Все его мероприятия направлены прежде всего к облегчению условий службы солдата. Вместо неопределенного, пожизненного срока службы — «доколе силы и здоровье позволят» введен определенный — 25 лет. В кавалерии положено служить 15 лет, после чего переводится в пехоту либо в гарнизоны.
Строевая часть, уже упрощенная Румянцовым, упрощена еще более. Солдат учат лишь тому, что им может пригодиться в походе и в бою. При стойке обращается внимание на простоту и естественность. Движения должны быть свободны — «без окостенения, как прежде было в обычае». Телесные наказания, и так очень редко применявшиеся Румянцовым, были при Потемкине совершенно выведены из обихода армии. Этим отсутствием заплечных дел мастерства, отсутствием тем более знаменательным, что телесные наказания официально отменены не были, русская армия будет всегда гордиться. И в этом отношении — как решительно и во всех остальных — армия Екатерины II стоит неизмеримо выше армий Фридриха II, Иосифа II и Людовика XVI.
В 1786 г. введена новая форма: зеленый камзол с погоном (жгутом) или эполетом на одном плече, просторные красные штаны, внизу обшитые кожей, и каска черной кожи с оранжевым гребнем и белой кокардой («романовские» и георгиевские цвета) и наушниками. Отменены парики и косы, солдатам стали стричь волосы, отчего они выигрывали в опрятности. Вычеты из жалованья за обмундировку отменены были еще Румянцовым.
Упразднены рогатки, требовавшие громадных обозов и утяжелявшие армию на поход. В пехоте упразднены ручные «гренады».
Егерские команды пехотных полков еще в 1777 г. сведены в отдельные егерские батальоны числом 6. В 1784–85 гг. батальоны эти развернуты в егерские корпуса 4-х батальонного состава. Число этих егерских корпусов к концу царствования Императрицы Екатерины доведено до 10-ти 1…
Деятельность Потемкина сказалась особенно в устройстве казачьих войск. Императрица Екатерина еще в начале своего царствования обратила особое внимание на казачество. В 1770 году Волгское войско переведено на Кавказ, где вошло отдельным Волгским полком в состав Терского. В этом же году на Кавказе основаны войска Кубанское, Моздокское, а в верховьях Дона — Хоперское (впоследствии переведенное подобно Волгскому на Кавказ, но в составе Кубанского войска).
После Пугачевского бунта Императрица стала недоверчиво относиться к казакам. В 1776 г. решено ликвидировать Запорожскую Сечь, давно ставшую гнездом всякого рода беспорядков и грозившую стать очагом «пугачевщины» при введении в Малороссии новых порядков. Ликвидация Сечи поручена ген. Текели с 25-тысячным войском. Экспедиция эта обошлась без кровопролития, однако в скором времени почти все запорожцы выселились на Дунай, в Турцию. Впоследствии — во время Второй Турецкой войны — по ходатайству за них Потемкина, запорожцы вновь приняты в русское подданство под именем Черноморского войска, и им отведены земли по Кубани. Войско это было затем слито с Кубанским (один из Кубанских полков и поныне носит название Запорожского).
К концу царствования Екатерины в Русской Армии считалось 3 гвардейских, 12 гренадерских, 56 пехотных полков, 10 корпусов и 3 батальона егерей, 20 отдельных, полевых пех. батальонов и гренадерских корпусов. Кавалерия состояла из 1 гвардейского (конного), 6 кирасирских, 16 карабинерных, 1 конно-гренадерского, 11 драгунских, 11 легкоконных, 4 конно-егерских полков. В общей сложности 103 пех. и 50 рег. конных полков. Общая численность всех действовавших войск составила 287000 чел., необходимо, однако, учесть некомплектность, никогда не бывшей меньше пятой части. Гарнизонные войска составляли 107 батальонов (91 на пограничном, 16 на внутреннем положении). Казачьи войска могли дать до 50 полков.
Гвардия имела в екатерининские времена совершенно иной характер, нежели в петровскую эпоху. Петровские гвардейские полки имеют троякое назначение: политическое (опора царской власти при проведении реформ), воспитательное (подготовка офицеров для армии, показания примера армейским полкам в боях и экзерцициях) и, наконец, собственно боевое, как тактические единицы. Уже при ближайших преемниках Петра это последнее назначение отходит на второй план — в походах Миниха участвует лишь половина Гвардии, по батальону на полк. Обстоятельства воцарения Елисаветы отнюдь не способствовали упрочению дисциплины в Гвардии. Своеволие лейб-кампанцев передалось и в прочие части, взбунтовавшиеся было в Финляндии в шведскую кампанию 1712 г. После этого Гвардия не участвовала в Семилетней войне, а из войн Екатерины II приняла участие лишь в шведской, тоже в половинном составе. Ее назначением осталось охранение Престола и подготовка офицеров для армии.
Эти последние — недоросли из дворян — писались в Гвардию в раннем детстве, зачастую от рождения. Указ о вольностях дворянских избавлял их от личной явки на службу по достижении юношеских лет, и добрая половина дворян, записанных в Гвардию, при Екатерине лишь «числилась» в строю, а на самом деле благополучно проживала в своих поместьях. Производство их в унтер-офицерское звание и первый офицерский чин шло заочно, «за выслугу лет», — и очень многие «уходили в отставку», так и не увидев ни разу своего полка! Те же, кто являлся в полки, несли легкую и приятную службу. Живя в столице, они все свое время посвящали светским развлечениям и в свои части заглядывали лишь изредка, для проформы. Когда им приходила очередь заступать караулы, слуги несли их ружья и амуницию. Службу за них отправляли гвардейские солдаты, взятые по набору (сдаточные) и служившие безо всяких поблажек.
Производство офицеров велось не по полкам, а по армии. При открывавшейся в полку вакансии туда переводили не очередного однополчанина, а офицера, имевшего из всех офицеров данного рода оружия вообще большее старшинство, пусть даже и другого полка. Благодаря этому полки екатерининской армии обращались в своего рода «проходные дворы». Офицеры в них не засиживались, состав их все время обновлялся, а это препятствовало установлению полковых традиций, полкового духа. В Бутырском полку, напр., в 1779 г. из 45 офицеров лишь четверо участвовали в его рядах в Кагульской битве 9 лет назад.
Великое воспитательное значение полковых традиций не было осознано (носителями их являлись по преимуществу старые унтер-офицеры). Старыми полками поэтому не дорожили. Седой ветеран Царя Михаила Федоровича — Бутырский полк, во главе которого Царь Петр получил свои «три пули» в Полтавской битве, обращен в 1785 г. с легким сердцем в Кубанский егерский корпус, очевидно, как бывший из всех наиболее «под рукой». Его же брат близнец — Первомосковский, бывший Лефортов, совершенно расформирован в 1790 г.
В 1769 году, при начале турецкой войны, основан орден св. Великомученика и Победоносца Георгия, жаловавшийся за военные отличия и имевший четыре «класса» — степени. Первым георгиевским кавалером была сама великая Основательница, возложившая на себя знаки 1-го класса. Затем кавалерами Первой степени в царствование Екатерины были пожалованы: в первую Турецкую войну — Румянцов за Ларгу, Орлов за Чесму, Панин за Бендеры, Долгорукий за Крым; во вторую Турецкую — Потемкин за Очаков, Суворов за Рымник, Репнин за Качин; в Шведскую — Чичагов за Ревель В 1782 г. учрежден орден св. Владимира, жаловавшийся как за гражданские, так и за военные заслуги (в последнем случае с мечами и бантом)…
В сентябре 1795 г. персияне под предводительством Ага Мегмет-хана напали на Грузию и разгромили Тифлис. Императрица Екатерина немедленно двинула в Грузию 8-тысячный отряд Гудовича, остановивший нашествие. Вслед за этим отрядом были двинуты более крупные силы, составлявшие 35-тысячную армию гр. Валериана Зубова. Зубов двинулся от Кизляра на Дербент, Кубу, Баку и в продолжение 1796 г. овладел всем восточным Кавказом и дошел до Ганжи (ныне Елисаветполь), но получил здесь повеление восшедшего на престол Императора Павла прекратить военные действия и вывести русские войска из Грузии. Неприязнь Императора к Зубовым сказалась в том, что он, игнорируя главнокомандующего, послал это повеление непосредственно командирам полков.
Вскоре царь Грузии Георгий ХIII, не будучи в силах совладеть с раздиравшими страну усобицами, выразил желание отдаться во власть России. Император Павел Петрович повелел тогда ген. Лазареву с 17-м егерским полком (бывший Бутырский) двинуться в Грузию и принять ее в русское подданство. Это и было выполнено в ноябре 1799 года, после трудного зимнего похода через Кавказский хребет ущельем Терека. Вслед за егерями Лазарева в Грузию двинут Кабардинский мушкетерский полк ген. Гулякова. Эти два полка и дали начало славной Кавказской Армии.
1 ноября 1800 года в сражении на р. Иора егеря Лазарева и мушкетеры Гулякова разгромили скопища аварцев и лезгин и победой этой окончательно упрочили Грузию за Россией, положив тем самым основание русскому владычеству на Кавказе 1.
Русская национальная военная доктрина. «С удивительной скоростью и послушанием построенный опять карей генерал поручика Племянникова, воскликнув единым гласом “виват Екатерина!” шел вперед…»
Эти строки взяты из донесения Румянцова Императрице Екатерине о кагульской победе, донесения великого полководца великой Императрице. В этих немногих словах, как в изумительном по своей силе и мощности ракурсе, встает перед нами вся Россия великого Восемнадцатого века, Россия, умевшая побеждать и умевшая пить полными глотками из чаши своей славы. Чем-то героическим, несказуемо прекрасным веет и от этого «виват Екатерина!» — торжествующего вызова в лицо смерти горсти русских офицеров и солдат в далекой молдавской степи, и от их неудержимого стремления вперед, бывшего в те достопамятные годы общим чувством, общим стремлением молодой торжествующей Империи.
На западе возвращены старые исконные русские земли — колыбель России — Киевщина и Волынь. Исправлена несправедливость четырех столетий. На востоке сокрушение хищной державы османов положило конец пятивековому угнетению русского племени восточным его врагом, мрачной эпохе торговли христианами… Все это сообщает войнам Екатерины Великой отпечаток высшей гуманности, а славе этих войн — особенный блеск…
Орлов-Чесменский и Румянцов-Задунайский, Потемкин-Таврический и Суворов-Рымникский… До несправедливости суровая мачеха-история подарила Россию одной улыбкой, и этой улыбкой был век Екатерины… Никогда еще русское военное искусство не стояло так высоко, как в конце восемнадцатого века. План его величественного здания был начертан Петром, фундамент заложен Румянцовым, самое здание вознесено до небес великим Суворовым.
Основной чертой русского военного искусства является его самобытность. Самобытность, вытекающая из нашего «малого сходства с другими европейскими народами».
Русская армия тех времен мало походила на другие европейские армии. Она глубоко от них разнилась и внешним видом — простой, удобной «потемкинской» формой, и устройством — будучи единственно национальной армией в Европе, и обучением — моральным воспитанием, а не европейской бездушной дрессировкой, и самой стратегией и тактикой.
В отличие от европейской стратегии, преследовавшей чисто географические цели, овладение разными «линиями» и «пунктами», русская стратегия ставит своей целью разгром живой силы противника (никто не берет города, не разделавшись прежде с силами, его защищающими). Румянцов в Молдавии и Суворов в Италии дали нам непревзойденные образцы этой стратегии.
Линейный боевой порядок, царивший тогда в Европе, совершенно не привился в России. Да и как он мог привиться, когда из четырех встреч российских войск с носительницей линейного принципа, прусской армией, одна, при Цорндорфе, окончилась вничью, а в трех других эта «образцовая армия» была сокрушена? Прусско-немецкая доктрина была доктриной побежденных. Победители под Пальцигом и Кунерсдорфом, Кагулом и Рымником применяли совершенно иную тактику, на полстолетия обогнав косневшую в рутине Европу.
«Перпендикулярная тактика» была выработана и широко применялась нашей армией задолго до революционных наполеоновских войн. Вспомним боевой порядок Суворова под Туртукаем, его батальонные и даже ротные каре, рассыпной строй далеко за флангами, блестящее применение конницы.
Линейное построение исключало всякое маневрирование в бою. Перестроения без риска полного разгрома были невозможны, пехотный бой можно было подготовить, но им нельзя было управлять.
Русская тактика, наоборот, основана на том, что каждый понимает свой маневр. Управление войсками в бою допускает самое широкое проявление частной инициативы. Иностранные армии, как правило, атакуют одним сплошным, непрерывным фронтом. В Рус. Армии ее части — дивизии — получают самостоятельные задачи. Кампания 1770 г. особенно поучительна в этом отношении. При Рябой Могиле сложный ночной маневр, глубокий охват укрепленной позиции противника, является результатом самостоятельных, однако согласованных главнокомандующим действий частных начальников. При этом одной части, бригаде Потемкина, дается, напр., такая сложная для той эпохи задача, как глубокий (радиусом 7 верст) заход правым берегом Прута, отдельно от прочих частей армии, развертывающихся на левом берегу. На Ларге и при Кагуле части армии тоже маневрируют самостоятельно, тогда как еще в Семилетнюю войну она наступала одной общей массой.
Эшелонирование войск в глубину, наличие боевых резервов и умение своевременно пользоваться ими давало Русской Армии всегда преимущество в борьбе с линейными построениями пруссаков.
Русская тактика, как и вся русская доктрина, гибка и эластична: ей чужды шаблоны и трафареты, она всегда своевременно применяется к обстановке, всегда на высоте обстоятельств, всегда грозна для врагов.
«Баталия в поле, — учил Суворов, — линией против регулярных, кареями против бусурманов»… А когда его чудо-богатырям пришлось встретиться в Италии с «безбожными французишками, воевавшими немцев и иных колоннами», то они немедленно пошли на них колоннами же и погнали перед собой доселе непобедимые войска Республики! С того времени наша тактика стала разделяться на тактику против французов — колоннами и тактику против турок — кареями. Однако и тут никакого шаблона, сухой схематичности не наблюдалось («может случиться против турок, что пятисотенному карею надлежит будет прорвать пяти или семитысячную толпу — на тот случай бросается он в колонну»). Суворов видел залог успеха не столько в форме построения, сколько в энергии атаки. (Вообще же он предпочитал трехшереножный развернутый строй устава 1763 года двухшереножному «румянцовскому».) Суворов больше всех других начальников придерживался элементарных форм устава, зато в применении их отступал от уставных норм тоже больше всех.
Суворовская наука побеждать, катехизис, подобного которому не имеет и не будет никогда иметь ни одна армия в мире, в своей философской основе изумительно полно отражает дух русской православной культуры. Оттого-то она и сделалась наукой побеждать, оттого-то она и завладела сердцами чудо-богатырей Измаила и Праги.
Исследователи этого величайшего памятника русского духа, русского гения, все впадают в одну и ту же ошибку. Романтики и позитивисты, «штыкопоклонники» и «огнепоклонники» — читали своими телесными глазами то, что писалось для духовных очей. Неизреченная красота Науки побеждать, ее глубокий внутренний смысл остались дли этих «телесных» глаз скрытыми.
Наиболее блестящий из комментаторов Суворова, но в то же время менее всех его понявший, ген. М.И. Драгомиров пытался, например, резюмировать всю суворовскую доктрину крылатой фразой, пример «пуля дура, штык молодец».
Фраза эта взята, выхвачена из другой и ей придан тенденциозный смысл. Суворов сказал иначе: «Стреляй редко да метко, штыком коли крепко, пуля обмишулится, штык не обмишулится, пуля дура, штык — молодец».
Суворовское изречение приобретает здесь другой смысл, свой настоящий смысл.
Если уж характеризовать суворовское обучение пехоты одной фразой, то, конечно, это не будет «пуля дура», а несколько иное положение:
«Гренадеры и мушкетеры рвут на штыках, — говорил Суворов, — а стреляют егеря». Это разделение боевой работы и проводится им неукоснительно. Но при этом он требует «скорости заряда и цельности приклада» и от гренадер с мушкетерами, а «крепкого укола» и от егерей. Каждому свое, а Наука побеждать — всем.
Суворов всегда отдавал должное огню. Под Столовичами он не атакует сразу Огинского, а сперва подготавливает как следует атаку огнем, расстраивает необстрелянные еще войска коронного гетмана. При Козлудже он атакует турецкий лагерь лишь после трехчасовой артиллерийской подготовки, при Фокшанах — после часовой. Янычары при Гирсове и спаги на Рымнике сокрушаются батальным огнем. В то время как во всей армии на стрельбу отпускалось по три патрона в год на человека, в одном полку отпускалось не три, а тридцать. Нужно ли говорить, что это был Суздальский полк полковника Суворова?
Но Суворов ценил лишь хороший огонь, стрельбу, а не пальбу. Премьер-майором в Казанском полку он был при Кунерсдорфе. Он помнил, как быстро, бешено, отчаянно и… безрезультатно палила оробевшая прусская пехота в тот навеки славный момент, когда на нее по трупам зейдлицких кирасир пошли в штыки карей Салтыкова.
Перенесемся мысленно в обстановку, в которой протекала деятельность Суворова. Со времен Миниха, а особенно Шувалова, активно оборонительные «петровские» начала все более уступают место началам чисто пассивным. Безобразные уставы 1755 и 1763 гг., пытающиеся навязать нам прусские линейные боевые порядки, прусскую огневую тактику и строящие бой на огне артиллерии, не оставляют на этот счет ни малейшего сомнения.
Суворов борется с этим злом. Он сознает всю рутину, преодолевает инерцию окружающей среды. Для преодоления этой инерции нужны сильные средства, яркие образы, лапидарные формулы. «Пуля дура, штык молодец» и является одним из таких подчеркиваний, подчеркнутым концом фразы (но не самостоятельным предложением, как хотел представить эти четыре слова ген. М.И. Драгомиров).
Противники «драгомировской романтики», позитивисты, грешат против Суворова иным образом. «Во времена Суворова, — рассуждают они, — пуля била всего на сто шагов и могла считаться дурой. Теперь она бьет на три тысячи шагов. Меткость увеличена во столько-то раз, огневые средства части — во столько-то десятков раз. Следовательно, в Науке побеждать должно делать поправку на современные обстоятельства. Да и сам Суворов, живи он в наши времена, конечно, того бы не утверждал».
Подобный подход к делу — чисто материалистический. Бессмертие Науки побеждать именно и заключается в том, что положения ее верны во всякие эпохи и останутся верны до той поры, пока не перестанет биться хотя одно солдатское сердце.
Командуй Суворов полком в наше время, он, конечно, выразился бы так: «Гренадеры и мушкетеры рвут на штыках, а стреляют пулеметчики». И это опять не мешало бы ему отпускать на каждого гренадера и мушкетера, как и в те времена, патронов в несколько раз более принятой нормы. И так же добиваться от стрелков и ружейных пулеметчиков убойности стрельбы («редко да метко»). И так же внушать им, что «пуля обмишулится, штык не обмишулится»… Ибо горе той пехоте, которая хотя на миг допустит мысль, что ее штык когда-нибудь сможет «обмишулиться». Такая пехота разбита еще до начала боя, ее не спасет никакая пальба и ее ждет участь прусской пехоты «франфорской баталии».
Ни в каких «поправках на современные условия» бессмертная Наука побеждать не нуждается. Бессмертие гения, все равно, будь это гений военный, литературный либо художественный, именно в том и заключается, что творчество его всегда «современно». Его лишь осознать, постигнуть дух гения. «Наука побеждать» писалась просто для военных, а для чудо-богатырей все равно — будут эти чудо-богатыри иметь кремневые ружья или усовершенствованные пулеметы. «Могий вместити, да вместит»…
Русская военная доктрина, такая простая и вместе с тем такая цельная, на много десятков лет опередила учения всех остальных европейских армий, так и оставшись непревзойденней. И родиться она могла лишь в тот век — век могучих национальных устремлений, когда каждый Россиянин, какое бы скромное положение он ни занимал, гордился своим именем Россиянина, чувствовал, что служит великой государыне, великой стране, великому общему делу.
Сущность русской национальной военной доктрины — это преобладание духа над материей. Ее основы были и будут: в области устройства вооруженной силы — самобытность («мы мало сходствуем с другими европейскими народами»), преобладание качественного элемента над количественным («не множеством побеждают»). В области воспитательной — религиозность и национальная гордость («мы русские — с нами Бог!»), сознательное отношение к делу («каждый воин должен понимать свой маневр»), проявление частной инициативы на низах («местный лучше судит… я — вправо, должно — влево — меня не слушать»), способствование этой инициативе на верхах («не входить в подробности ниже предположения на возможные только случаи, против которых разумный предводитель войск сам знает предосторожности — и не связывать рук»). В области стратегической — «смотрение на дело в целом». В области тактической — «глазомер, быстрота, натиск» и использование успеха до конца («недорубленный лес вырастает»).
А венец всему — победа, победа «малою кровию одержанная». И эти великие заветы, эти гениальные предначертания дали великие результаты, достигнутые «дружным усилием всех», как любила говорить великая Императрица…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий