Каждый воин должен понимать свой маневр

Массовые армии, являющиеся во внутреннем своем устройстве учреждением демократическим, нуждаются в популяризации основ военной доктрины, действующей в ее рядах.
До конца XVIII столетия ни о какой писаной единой военной доктрине не было и речи. И неудивительно: армии были наборные или вербовочные. Талант и искусство вождя заменяли доктрину. От рядового офицера и солдата не требовалось ничего, кроме слепого повиновения. И хотя некоторые передовые умы, как Суворов, настаивали постоянно, что «каждый воин должен понимать свой маневр», но такое требование было еще исключением и при его несоблюдении ведение войны и боя все же представлялось возможным.
В наше время слепота в военном деле всей армейской массы, и не только ее, но и всего народа, приводит обыкновенно, как это видели все на примере Русско-японской войны со стороны русских, к взаимному непониманию вождей и массы на театре войны и к потере инициативы как в операциях стратегических, так и в бою.
Если в старину при наличии армий, составленных из старых и опытных в ратном деле генералов, офицеров и солдат, военная доктрина заменялась богатым личным боевым опытом, то в наше время последний нередко отсутствует после мирного периода в течение нескольких десятков лет даже у старших вождей армий. Таковым было положение перед Великой войной в армиях французской и германской. И если их вожди оказались на высоте своего призвания, то только исключительно потому, что строгое научное исследование в обеих названных армиях находилось на надлежащей высоте.
В результате получилась та «интеллигентность» начальствующих лиц, за которую в военной литературе и с кафедры в течение свыше двух десятков лет сражался маршал Фош, сам блестящий представитель мозга родной армии. Его вывела на путь этой упорной борьбы печальная действительность, унаследованная французской армией после Седана, когда в рядах было много боевого опыта экзотических экспедиций, с ним вместе много апломба и очень мало культивированного мозга. Сходное положение пережила русская армия после японской войны. В ее рядах было очень много обстрелянных генералов и офицеров, но интеллигентность их оставляла желать весьма многого…

Классический пример мула Евгения Савойского, который сделал с ним все кампании и все-таки остался мулом, будет навсегда угрозою для армии, где знание не в должном почете.
Мало таланта и дарования. В военной, боевой практике нужна еще военная литература для популяризации опыта. После прибытия своего к действующей армии в Царево-Займище фельдмаршал Кутузов по принятии командования писал своей жене: «В армии много хороших генералов. И неудивительно, так как это была армия, воспитанная на подвигах Суворова и Румянцева». Однако от этой плеяды героев, сокрушивших могущество Наполеона, не осталось школы, т.е. доктрины. Архивы удивительно бедны материалами, относящимися к войне 1812–1815 гг., и еще беднее ее литература, в большинстве исполненная не серьезного исследования, а панегиризма и лести по адресу не только тогдашних вождей, но даже и тех офицеров-участников, которые вслед за тем прошли к власти и к высшему служебному положению. Путь опасный и чреватый печальными последствиями, свидетельством чему служит драма Севастополя, знавшего героев (Корнилов, Нахимов, Истомин, Хрулев, Хрущев и многие другие), знавших таланты (Тотлебен), но не знавших школы, доктрины, которая могла бы быть названа современной. Благодаря тому что герои 1812 г. оказались без литературы, они остались без наследников по части школы. Единственное, в чем преемники нашлись, это в героизме и самоотвержении. Но этого мало для пользы дела. Нужны военные знания, нужно размышление и работа мозга, переложенная на бумагу, нужна популяризация этой работы, нужно, чтобы «всякий воин мог бы понимать свой маневр», нужно, чтобы была обеспечена наследственность подобных усилий интеллекта. Только при этих условиях армия может ожидать военную угрозу со спокойствием совести и с сознанием исполненного долга, а родина взирать на свою армию с уважением и уверенностью, что в годину испытания она не выдаст.
Для того чтобы народ мог быть уверен в своей армии, а армия черпала в таком доверии свою нравственную силу, необходимо популяризировать военную доктрину, в особенности во всем, что касается военной организации, не только в рядах войск, но в среде демократии. В этом случае, разумеется, надлежит помнить о неразглашении военной тайны, но такая боязнь никогда не должна доходить до смешного, так как последствия этого будут далеко не веселые…
Жомини, начальник штаба маршала Нея, этого военачальника удивительного риска и личного мужества, был головою своего командира корпуса. После периода наполеоновских войн он оказался на службе в России и был основателем русской военной академии и ее первым начальником.
Клаузевиц, основатель прусской военной доктрины, также не миновал службы в русской армии. Это было в 1812 г., когда он в должности начальника штаба гр. Палена, командовавшего конницей, и в том числе Донскими полками атамана Платова под Бородином, был мозгом этой конной массы и, между прочим, разделил славу знаменитого удара казаков по левому флангу боевого порядка Наполеона на Бородинском поле сражения, удара, способствовавшего нерешительности императора в этот день.
Однако такое богатство талантливых теоретиков военного искусства в рядах русской армии не оставило в ней заметных следов в виде школы, как не оставила ее и блестящая практика Суворова, предшественника наполеоновской стратегии и тактики быстроты и решительного боя. Суворовское «быстрота, глазомер и натиск» — не есть ли лучшее и выразительнейшее изображение сущности военного искусства? Суворов никогда не был связан шаблонами пятипереходной системы, так как русская армия никогда не знала наемного солдата. Ее солдат был всегда национален.
Французская армия не была в этом отношении счастливее русской. Если в русской армии подобное начальное положение можно объяснить только недостатком интеллигентности командного состава, то во французской — это явилось следствием политических причин: после 1815 г. самое имя Наполеона не было в моде, старались поскорее и основательнее забыть все, что им было сделано и причинено плохого, а вместе с тем забыли и многое хорошее. Армия в этом отношении разделяла общее направление и, сама того не замечая, постепенно пришла к ложному пути, ведущему из области ясного военного знания и военной школы, построенной на рациональных принципах, к заблуждениям ограниченных военных умов, воспитанных на нелегких колониальных предприятиях.
Русская армия благодаря неинтеллигентности не смогла переварить своего же талантливого боевого опыта, французская же, сознательно отринув свой, вышла к той же неинтеллигентности.
В итоге у первой — Севастополь, Русско-турецкая война, где победа над плохой турецкой армией далась русским с таким трудом, японская война — уже поражение, Великая война — саморазложение; у второй Седан, Мец и Париж.
Отдельные выдающиеся умы не делают, к сожалению, школы и не создают в армии военной доктрины. Являясь только основателями последней, они бессильны ее популяризировать, если масса командного состава не подготовлена к ее восприятию. И в этом пункте приходится натолкнуться на очевидную связь военной доктрины с военной организацией, в частности с устройством кадров армии, носителей доктрины армии. Здесь, как и много раз выше, надлежит подчеркнуть важность наличия профессионалов военного дела в достаточном количестве.
Из трех главнейших европейских армий до Великой войны, русской, французской и германской, в последней понадобилась свыше чем столетняя работа, чтобы выработать замечательное единство взглядов в армии на положения современной военной доктрины, во французской — около четверти века, а в русской этим делом начали было заниматься только за несколько лет до Великой войны, хотя необходимость такой работы была сознана тотчас же после японской кампании, т.е. за десять лет до начала всеевропейского вооруженного конфликта. Следовательно, в последнем случае понадобилось около десяти лет, чтобы победить инерцию мысли только одних верхов русской армии (да и то не вполне), почему не осталось времени для популяризации новых в России идей среди не только широких масс армии, но даже среди отборных частей ее кадров, и прежде всего среди Генерального штаба.
Так медленно совершается работа мысли в массах. В этом нет ничего поразительного для тех, кто, как, например, д-р Ле Бон, изучают этот процесс, но об этом нередко забывают те, кто отвечает за судьбы исхода современных колоссальных вооруженных столкновений. Проповедникам идеи милиции надлежит помнить об этом с особым постоянством. Нетрудно собрать персидское многомиллионное воинство, но невозможно пропитать его теми военными идеями и чувством, без обладания которыми во всей своей массе тщетны будут усилия такой орды в поисках победы. Не поможет в этом случае и техника, так как техника — это материя, в которую необходимо вдунуть дух.
Миллионное воинство Дария Кодомана при встрече с пятидесятитысячной армией Александра Македонского на полях под Арбеллами и Гавгамалами не страдало отсутствием или недостатком технических средств, но в нем не было умственного и духовного единства, и оно было бито. И так будет всегда…
Между Клаузевицем и исполнением его идей, между книгою и приложением ее принципов дистанция огромного размера. Велика заслуга большого мыслителя, бросающего в мир новые идеи и новые истины, но не менее значительна и заслуга тех светлых голов, которые, подхватив чистый принцип, сумеют пронести его изрытым препятствиями путем к осуществлению на практике. Бросить в жизнь новый принцип — это одно, а провести его в жизнь — другое. Первая работа чисто спекулятивная, справедливо кажущаяся д-ру Ле Бону еще далекой от жизни, вторая — вся в жизни и в практике. Для первой — несть ни эллин, ни иудей, для второй — все в обстановке и в ее частностях. Первая работа приводит из массы случаев бывшей практики в горныя выси отвлеченного принципа, вторая спускает этот принцип из горних высей на землю с ее вседневной жизнью и с ее недочетами. В первом случае господствует работа высокого ума, во втором — не только его, но в особенности верной психологии.
Культивированным единицам для усвоения новой идеи нужно рациональное «убеждение». Но этот способ не годится для: массы: здесь нужно властное «утверждение». В первом случае действует логика, во втором — импульс. И между этими двумя этапами, обязательными для утверждения и для победы всякой новой идеи, существует множество промежуточных станций, для прохождения которых необходимо прежде всего время, а затем особые условия среды; значение среды можно назвать решающим.
Обратимся к примерам?
Что заставило французскую армию в течение почти всего XIX века отринуть наполеоновский боевой опыт, тот опыт, который был проделан в ее же победоносных рядах? Неужели рациональная логика? Конечно нет. Чисто импульсивное отвращение масс к своему недавнему кумиру, причине их бедствий, в связи с реставрацией, а также с назревшими демократическими течениями, которым внушал полное отвращение властный образ Великого Полководца. Они были причиною крушения его авторитета даже в той области, где, казалось бы, нет места для политических симпатий или антипатий, в сфере военного искусства. Чувство, как всегда, оказалось сильнее рассудка, и вот французская армия устремилась к своему собственному падению, к своему Седану, «рассудку вопреки».
Почему одновременно престиж того же Наполеона так вырос в рядах прусской армии, в рядах ему враждебных? Только потому, что пруссаки лучше и яснее других получили удар по своему «воображению». И здесь импульсивное впечатление сыграло решающую роль в благоприятном отношении к наполеоновскому военному авторитету. Оно было лучшим и кратчайшим путем для усвоения в германских военных массах тех теоретических истин, которые сумел рафинированный ум Клаузевица вывести из свежего гениального опыта Великого Полководца.
Общий вывод из этих исторических примеров: в первом случае «среда» была подготовлена путем соответствующего воздействия на чувство к отрицанию, а во втором случае к восприятию нового тогда боевого опыта.
На французском примере легко убедиться, что антипатии политические повлияли на вопрос чисто военный. Казалось бы, нелогично. Отвращение к политической деятельности данного деятеля вызвало отвращение и к его военной и боевой работе. Нужды нет, что она являлась редчайшим образцом военного гениального творчества. Для толпы гений существует только до той поры, пока успех сопровождает его работу. Горе ему, когда он повержен.
Это нелогично, но жизненно. «Престиж», «обаяние» в жизни идей важнее логики. Логика нужна для единиц, для вождей, престиж идеи — для усвоения ее массою. Если среди избранных успех идеи зависит от ее качества, то среди массы этот успех зависит от причин чисто внешних, независимых от самой идеи: среды, престижа вождя, моды, условий пропаганды. Только последняя данная, да и то не вполне, может быть обеспечена школою. Остальные даются жизнью, т.е. во всем, что касается армии, ее внутренней организацией.
Сеятель сеет свое семя, но произрастание его зависит от почвы.
Одна почва дает богатые всходы, другая бедные, а третья погубит семя. То же и в области военной доктрины.
Чрезвычайно показательны случаи: прусский, французский и русский по введению в жизнь понятий военной доктрины и особенно по проведению ее в жизнь, по ее распространению в рядах. Сравнение этих именно случаев приведет нас к нескольким точным выводам, полезным с практической точки зрения.
Участь большею частью битых армий или армий, постигнутых ударами политических несчастий — рождать системы теоретических обследований в области военных знаний. Эти исследования носят всегда и всюду характер патриотических усилий некоторых военных специалистов дать своей родине возможность возрождения недостающего ей военного могущества, которое обеспечило бы ей самостоятельное национальное существование.
Обратно, победоносные армии, изобилующие генералами-бойцами, преисполненные большою дозою самоуверенности, охотно забывают о теории и часто путем продолжительных военных успехов, купленных ценою индивидуального творчества в области военного искусства, начинают презирать всякую вообще военную теорию.
В таком именно положении находилась русская армия в течение всего ХVIII и первой половины XIX столетий. В таком же положении была и французская армия в наполеоновскую эпоху.
Вот почему не в ее рядах появились военные писатели, исследователи наполеоновского опыта, а в рядах битой прусской армии (Клаузевиц) и в Швейцарии, стране, силою оккупированной французами (Жомини).
Для армий-победительниц будет совершенно понятно некоторое исполненное снисхождения пренебрежение, которое они испытывают по отношению ко всем таким исследованиям в рядах их битых противников, но Седан и Севастополь грозно свидетельствуют об опасности такого легкомыслия победителей.
Другой опасный подводный камень для победителя — это панегирическая военная литература, откровенная или замаскированная более или менее ловко.
Именно этими двумя встречными путями побитый приходит к отмщению: неустанным исследованием со своей стороны и беспробудным добровольным самоусыплением со стороны своего недавнего победителя.
Этот вывод, как mеmento mori древних, должен был бы быть вышит золотыми буквами поверх имен славных сражений, на знаменах победоносной армии в день заключения мира. Имена побед — культ прошедшего, а этот завет — культ будущего. Победы — завершение славного прошлого, этот девиз — основа для нового труда, без которого не может быть государственной безопасности.
Воистину молитвою победителя должны быть следующие слова: Боже, избави нас от бахвальства! Именно эту болезнь победителя, предрешающую его будущие поражения, заметил среди русских 1813 года и отметил в своих записках кн. Меттерних. Именно эта болезнь является крупнейшим врагом здоровой военной доктрины в армии.
Как бы то ни было, приходится с грустью установить, что история не знает здоровой теории военной доктрины, выросшей в стане победителя. Затуманенные очи победителя не годятся для холодного анализа и злой критики, без которой нет верного пути к познанию истины… То, что было неожиданностью для самонадеянных соседей Пруссии, то было лишь логическим завершением методического труда немцев. В Берлине нашли свое отечество правильные методы изучения военного дела: метод критико-исторический для получения общих и основных принципов и метод прикладной для их усвоения. Сто лет упорной работы от Клаузевица и Шарнгорста через Мольтке и Роона к нашим дням перед Великой войной совершалось систематическое созидание единой военной доктрины, проникнутой замечательной цельностью плана.
Дедукция и индукция, синтез и анализ с легкой руки старательных немцев стали проникать в военную теорию и военную практику для того, чтобы слово превратить в дело, такое страшное дело, как война и как кровавый бой. Там, где их неразумные соседи все еще в военной своей деятельности рассчитывали на вдохновение талантов, немцы перешли на научные методы, способные заурядных исполнителей превратить в образцовых техников своего дела. Германцы создали военного ремесленника, подготовленного для его кровавого опыта даже без опыта, и это огромная заслуга немецкой школы, основателем которой явился Клаузевиц и которую в России не удалось создать Жомини. У Жомини не было обеспечено постоянство усилий и преемственность в работе, от которой зависит все, и которые оказались в наличии в Берлине. Здесь сумели не только бросить в жизнь известные общие идеи, но и провести их в жизнь, осуществить, превратить в практику, т.е. создать школу. Общие истины получают право на жизнь только в подготовленной среде, и это заслуга немецкой военной школы — выявить такое основное положение, от которого зависит всякий прогресс, а особенно в таком практическом деле, как военное. Немцы сумели от общих истин, которые они добыли посредством критико-исторического метода исследования, перейти к фактам и случаям вседневной практики, прибегнув к методу прикладному в самом широком значении этого слова.
Результат не замедлил сказаться. Во время кампании 1670–71 гг., по свидетельству Фоша, исполнение в германской армии нередко превосходило концепцию высшего командования и даже исправляло его ошибки. Немецкое командование красноречивыми фактами своей боевой практики доказывало старое военное правило, гласившее, что лучше скверный план, но образцово исполненный, чем отличный план, но испорченный неумелым исполнением.
После побед германцев в 1880–71 гг. слово «инициатива» сделалось лозунгом дня для всех, даже для тех, кто к осуществлению этого понятия и к проведению его в жизнь не был подготовлен совершенно. В слове «инициатива» все искали причину, тогда как оно само было лишь видимым следствием невидимого почти столетнего труда армии. Требовать частного почина в армии, где не было пройдено соответствующих умственных и духовных этапов, было равносильно требованию импровизации на рояле от того, кто не умеет читать ноты. Требование следствия без наличия причины, ведущей к ней, было по меньшей мере бессмыслицей, дань которой заплатили многие европейские армии.
По следам великого Клаузевица всякий маленький Клаузевиц любит сознательно подойти к окончательному результату достигнутого первым совершенства школы. Отсюда важность критико-исторического метода изучения минувшего боевого опыта. Он формует здоровую критику, изощряет умы. Но чтобы его превратить в факты своей собственной практики, нужен прикладной метод усовершенствования в военном деле. Он дает технику и воспитывает способность принятия решений во всем многообразии обстановки, другими словами, подготовляет волю к ее ответственной роли. Комбинация обоих методов, в их взаимодействии, приводит в область высшего творчества в случае врожденных к тому способностей или, еще того лучше, таланта.
То, что у Наполеона составляло секрет его гения, прусская школа, благодаря Клаузевицу и его последователям, сумела превратить в обычное ремесло, доступное пониманию и достижению даже людей так называемой золотой середины.
Благодаря этому умному способу изделия военных техников, германская армия, невзирая на то, что не воевала 44 года, единственной из всех европейских перед Великою войною оказалась ближе всего к пониманию боевой действительности: она сохранила то, что по-немецки называется «Кriegsgemescheit». Для нее не было сюрпризом значение в новейшем бою тяжелой артиллерии, она лучше других была подготовлена к железнодорожному маневру, для нее не было неожиданностью непригодность крепостей-точек (на этом был построен весь план вторжения в Бельгию и, следовательно, всего наступления во Францию), с другой стороны, она понимала силу и значение позиции, наконец, что весьма важно, она оценила и умела использовать, как никто, свою прочную кадровую систему не только для себя самой, но и для своих слабых союзников.
Такая «Кriegsgemescheit» была следствием столетних последовательных усилий.
Но у всякой медали имеется и оборотная сторона. Есть она и у немецкой школы, здесь выявляются природные особенности расы, которых уже не превзойти.
При твердо установившихся методах немецкой школы она не могла уже в боевой практике оглушить противника обвалом неожиданного решения и ослепить блеском вдохновенного хода. Все заранее взвешено, все заранее известно.
Мало того, немец и о своем противнике судит по себе, как бы не допуская мысли о возможности неожиданной импровизации с его стороны. Эта особенность была замечена Фошем еще в бытность его профессором, и одна из крупнейших его заслуг перед отечеством не только в том, что он открыл эту ахиллесову пяту германской армии, столь, казалось, монолитной и неуязвимой в отношении доктрины, но и воспитал поколение французских военных умов, способных использовать эту слабую сторону творчества противника. Фош во Франции объявил поход против предвзятых решений, и это была сила молодой французской школы.
Умственное пробуждение французской армии началось тотчас же почти после разгрома 1870–71 гг., но еще долго после войны продолжалось нерешительное нащупывание почвы, прежде чем перейти к определенному курсу, который можно было бы назвать школою. Такое топтание продолжалось около двух десятков лет, пока, наконец, не был взят твердый курс молодой профессуры тогдашней Высшей военной школы Фошем, Петеном, Дебенэ и др. Это была школа энергичного насаждения прикладного метода в приемы подготовки будущих офицеров Генерального штаба. Сознавалась неизбежность большой войны с Германией, чувствовалась недостаточность времени для идейной подготовки к ней, и поэтому и в методы такой подготовки было внесено много спешки и много сжатости. Главная цель, по идее Фоша, было желание развить то, чего не хватало французской армии во время Франко-прусской войны, интеллигентность командного состава, заставить «шевелить мозгами». Во главе этой работы мысли было осуждение всяких рецептов и шаблонов, склонность к которым Фош заметил у своих будущих противников, отметил ее в своих трудах и осудил в своей практике профессора…
В общем, работа французской военной школы перед войною была работою создания «вождей», а не «идей», не доктрины, тем более что таковая уже была создана немцами во время их столетнего труда. Это создание вождей не ограничивалось областью одной интеллигентности, над чем особенно работал Фош, но оно невольно выводило и в сфере характера, воли, указывая путь для решимости, освещая рациональные приемы для принятия решений.
Эта работа дошла до того, что по почину Фоша в 1909 г. были образованы курсы высшей стратегии, преобразованные затем в центр высших военных знаний, удачно окрещенный в армии кличкою «школа маршалов», откуда и в действительности вышли все эти Петены, Файоли, Местры, Дебенэ, Вейганги.
Подобное спешное изготовление вождей оправдалось впоследствии во время событий войны 1914–18 гг., но оно имело в качестве школы и один немалый организационный недостаток. Это неполное внимание к критико-историческому исследованию современной войны в ее новейших явлениях. За огромностью труда по широчайшему применению прикладного метода в интересах распространения высших знаний оставили в некотором небрежении критико-исторический метод, необходимый для того, чтобы начать войну в условиях по возможности с представлениями о ней, наиболее близкими к возможной действительности.
Только этим можно объяснить, что для французов роль тяжелой артиллерии в бою оказалась сюрпризом, невзирая на присутствие в их рядах теорий новейшей артиллерии Ланглуа, что разворачивание главных сил французской армии производится в районе Гирсон-Мец, где железные дороги менее всего для этого подготовлены, что сражение на Марне прерывается без должной эксплуатации победы из-за недостатка снарядов и патронов, что армия оказывается недостаточно подготовленной к возможности ведения позиционной борьбы, что промышленность оказалась неготовой к бремени, которое возлагала на нее современная война, и т.д., и т.д. Понадобились долгие 4 года войны и моря крови, чтобы исправить эти недосмотры.
Перед последней кампанией во французской армии было написано много прекрасных страниц и сказано с военной кафедры много верных слов, но повторим вслед за генералом Фошем: «Пусть не ищут на этих страницах методического и полного, еще менее того, академического выявления искусства войны».
Эти слова необходимо помнить особенно тем русским, которые после своих идейных блужданий в течение ста лет после наполеоновской эпохи, после полуудач турецкой и поражений японской войны незадолго до Великой войны приехали в Париж, как в Мекку, искать полного посвящения в таинство.
Они принесли из-за границы то, что после японской войны стало ясным и вообще для русского Генерального штаба, прикладной метод. Русская военная литература к тому времени уже ясно высказалась в этом смысле, и даже в некоторых учебных войсковых учреждениях, где требовалось быстрое натаскивание командного состава в положениях современной тактики, этот спасительный метод применялся с положительными результатами. Такими учреждениями были разного рода офицерские школы, Артиллерийская, Стрелковая и Кавалерийская. На этот же путь вступила уже и Военная академия.
К сожалению, паломники вместе с правильным взглядом на прикладной метод привезли из Парижа увлечение, вскоре давшее вредные плоды. 75 лет существования русской Академии Генерального штаба, конечно, не могли пройти бесследно для культуры в армии. И этот след заключался прежде всего в том, что историческое исследование, в частности критико-исторический метод его, сделали значительные успехи и способствовали научному обследованию славного прошлого русской армии. Труды Милютина, Масловского, Мышлаевского и др., составленные на основании розысков в архивах, были показателями здоровой школы, обещавшей много в будущем. С другой стороны, эта работа подкреплялась трудом чисто военно-философским таких умов, как Леер, этот талантливый русский популяризатор идей Клаузевица. Голос Леера служил как бы аккомпанементом молодым голосам архивных пытливых исследователей, ревновавших о славе русского военного искусства.
Молодые паломники из Парижа, быстро окрещенные в армии именем «младотурок», в пылу увлечения не ценили этой работы родной академии. Действительно, в момент появления их у центра влияния эта работа оставляла желать многого. Подбор профессоров был неудачен. Подбор курсов также. Старик Леер, соболезнуя об этом, любил повторять, что на кафедру военного искусства всякий валит то, что ему негоже. «Младотурки» довершили эту «эволюцию» тем, что на ту же кафедру начали уже преднамеренно сваливать и всех негодных профессоров.
Эти искания, исполненные жара, соответствовали периоду гораздо более спокойных и уравновешенных попыток французской высшей военной школы 70-х и 80-х годов. В результате в России явилась серия ученых трудов весьма условного схоластического достоинства. Тут была и «служба Генерального штаба», а «современная» стратегия, не имевшая ничего общего с современностью, и «маневр» как «средство боя», где Наполеону навязывались идеи, которые ему не снились, и пр., пр. С возникновением Великой войны наиболее искренние из авторов этих трудов признавались, что писали глупости, не имеющие ничего общего с действительностью.
Военная доктрина в армии предназначена для того, чтобы господствующие понятия военной среды вознести на самую вершину основных принципов войны, обеспечив их применение на практике современности. Ясно, что путь на эту вершину лежит от подножия горы, которая тем выше, чем интеллигентность данной армии и данного народа ниже. Ясно, что в каждой из существовавших перед Великою войною армий этот путь был и разной длины, и разных направлений и извилин. Он ни в какой из них не был похож на путь, свойственный соседу или близкому другу. Основная ошибка русских молодых официальных реформаторов заключалась в непонимании этой истины, а быть может, и в незнании своей собственной армии.
Самый факт возникновения молодой школы был, конечно, отрадным явлением, которое, однако, не успело стать на ноги, как возникла война. Русский Генеральный штаб выступил на нее в разброде общих идей и способов их осуществления.
Но у русской армии было преимущество, неизвестное прочим европейским армиям: в ее рядах находилось свыше 20.000 обстрелянных офицеров и свыше 200.000 таких же солдат. До некоторой степени это обстоятельство уменьшало зло от отсутствия единства мысли. Вся эта обстрелянная масса знала бой и умела угадать боевую действительность, которая уже не могла преподнести ей неожиданных сюрпризов.
В заключение можно сделать следующий краткий общий вывод о работе созидания и распространения единой военной доктрины в рядах важнейших и наиболее многочисленных армий. Понадобилось около ста лет на создание и распространение доктрины германской армии, около двадцати лет только на спешное распространение ее во французской армии и было совершенно недостаточно шести-семи лет на такое же распространение в рядах даже обстрелянной русской армии…
Перед Великой войной все военные авторитеты всего мира (уж такова участь, должно быть, всех специалистов) проповедовали — «ничего, кроме наступательного», и лишь только загремели орудия войны, должны были засесть на четыре года в окопы.
Едва ли не в единственном числе Жорес, проповедник «массы», и массы по возможности наибольшей, предвидел, что она неспособна к наступлению.
В то время как авторитеты, ослепленные предвзятой доктриной, намеренно закрывали глаза на явления пассивной Русско-японской войны, Жорес, относясь к ним без профессионального предубеждения и потому свободный в своих суждениях, склонялся к необходимости отнестись с доверием к ее главнейшему уроку, который показывал, что современные полчища неспособны к движениям наполеоновской стратегии. Вот почему он предлагал заменить идеалы наполеоновские более реальной действительностью Тюренна, также связанного в свое время если не массою, то условиями продовольственными, и обреченного, как и полководцы Великой войны, на топтание на месте. Жорес при этом старался как бы ободрить современников, справедливо указывая на то, что даже и малоподвижная стратегия Тюренна, исключавшая осуществление столь же широких политических планов, как и при Наполеоне, не была лишена энергии, особенно на поле сражения, и зачастую приводила к совершеннейшему разгрому армии противника.
Поэтому Жорес предостерегает против увлечения Наполеоном. Он говорит: «изолировать одну эпоху для изъятия оттуда формул — это значит впасть в сервилизм, это значит сделаться в некотором смысле пленником местности, это значит считать, что в человеческом уме, как и в природе, имеются «крепкие позиции» и готовые системы действия. Изучать Наполеона до дна, а также его творение в полной связи дела и идей — это превосходно. Слишком очаровываться им как вечным учителем и богом войны это значит подставляться в новейшие времена самым ужасным неожиданностям действия и мысли; это значит доверяться военной рутине тем более опасной, что она вся в блеске минувших побед… Teм, кто рисковали бы ослепиться, слишком упорно глядя на солнце Аустерлица, я попробовал бы сказать: «Расширьте ваш горизонт, и притом так, чтобы солнце одного человека и одного дня не смогло бы его заволочь».
Нельзя не отдать справедливости этим вещим словам Жореса. Перед последнею войною дифирамбический стиль изучения Наполеона послужил едва ли не главною причиною позиционных неожиданностей, которые обрекли все армии на продолжительное сидение в окопах; мало одного желания наступать, если ему не предшествовало всестороннее изучение явлений новейшей войны и особенностей современной организации. Среди первых оставалась недостаточно изученной «позиция» и среди вторых «масса». Причина — предвзятые идеи, не только проповедовавшие невыгоду обороны, но воспитывавшие даже пренебрежение к ней, а также принимавшие на веру положение, что «масса», полученная путем организации, а не маневра (как было у Наполеона), есть вернейший залог победы…
Элементарное правило войны — знать своего противника прежде, чем его побеждать. Противник наступления — оборона: нужно знать ее в совершенстве для того, чтобы иметь право думать о наступлении.
Мало того, наиболее могущественные технические средства современности, долженствующие обеспечить наступление: танки, тяжелая артиллерия, автомобильный транспорт, воздушные массы — родились под давлением оборонительных необходимостей. Даже сама «масса», с которою на этих страницах ведется столь упорная борьба, появилась на театре войны свыше ста лет тому назад под тем же давлением: было необходимо обороняться от коалиции.
В общем, можно сказать, что в наше время никакое наступление невозможно без основательнейшего и всестороннего теоретического и практического изучения современной обороны. В этом положении вся главнейшая сущность военной доктрины данного момента.
Сверх того, военная доктрина современности должна также основываться на законах «военной психологии» как новой военной науки, теоретический и практический материал для основания которой отличается уже ныне достаточной полнотою и всесторонностью, чтобы иметь возможность на основании его построить новую военно-научную дисциплину.
Пора ясно отдать себе отчет в том, что помимо вечных и незыблемых принципов военного искусства существует еще среда, с которой приходится иметь дело в момент проведения в жизнь этих законов творчества. Правила познания этой среды и составят предмет исследования новой науки.
Такие талантливые труды, как многочисленные работы д-ра Ле Бона единственная в своем роде, много раз здесь цитированная книга Жореса, дают богатейший материал военно-психологических наблюдений обо всем, что касается организации массы, ее воспитания и образования, ее настроений и переживаний. Такие работы, как классический труд Ардан дю Пика, дадут психологию боя, индивидуальную и массовую. Такие труды, как «Вооруженный народ» фон дер Гольца позволят сделать исторические экскурсии в недавнее прошлое, осужденное на вымирание. Найдутся и другие письменные свидетельства, быть может рассеянные в трудах, посвященных иным целям и задачам, где психологические черточки боевой действительности сохраняют свою свежесть искренности, честности и правдивости. Извлеченные на свет Божий, приведенные в систему, они, наряду с прочим более обширным материалом, помогут исследователю выйти на путь систематического изучения в той области, в которой до наших дней царствует инстинкт личного творчества.
Чтобы пояснить возможность, не химеричность подобной задачи и претензии, достаточно указать, что до Наполеона вся творческая часть военного дела была основана также на личном фундаменте. Она была только уделом личного дарования. Не было ни школы, ни науки, ни исследования. Или, вернее говоря, было все это, но оно основывалось на геометрических принципах, на формах. Клаузевиц первый попытался положить все это на моральный фундамент. Отсюда жизненность его теорий по сравнению с прочими исследователями.
Пришла пора расширить психологическое исследование военного искусства, пользуясь всем богатством социологической науки современности.
Только пропущенная сквозь призму психологии, современная военная доктрина получит право на жизнь. Особенно важно исследование психологии масс в связи с психологией современной массовой армии.
Для того чтобы избежать «психологического развода» между вождями и массою, которого так боится Жорес и ради которого он хочет смешать верхи с низами армии, следует, вопреки этому мнению, вознести командование над толпою и массою. Вожди должны и могут узнать простые сравнительно истины для владения полчищами. Сюда должна направиться вся пытливость лучших военных умов, так как без этого военная доктрина приведет к тому же формализму, в котором были так повинны боевые предки Наполеона и за который он так жестоко их проучил.
Что такое масса? Как ею можно пользоваться на театре войны и на поле боя? Как ее для этого следует сорганизовать? На все эти вопросы вожди полчищ получат ответы только через изучение психологии массы, психологии причудливой, непостоянной, капризной, недальновидной, дикой, пестрой, животной, примитивной.
На путь изучения ее и должна вступить военная доктрина, если только она имеет хотя какие-нибудь претензии на жизненность. Если принципы военного искусства неизменны во все времена, то приложение их на практике меняется соответственно особенностям эпохи. Сводка положений такого приложения и есть военная доктрина.
В наши дни доктрина «массы» господствует в умах. Пришла пора доказать, что масса отжила свой век и что наступило время искания новых оснований для общей доктрины. Это тем более необходимо, что в наш век изучения способов разоружения или, по крайней мере, ограничения вооружений странно и непонятно проповедовать теми же устами необходимость во имя демократического принципа доведения вооруженной массы до того предела, когда ни один человек, более или менее способный носить оружие, не миновал бы войсковых рядов. Таковы идеалы Жореса с его всеобщей милицией. Странно, что никого не поражает противоречие двух модных тезисов: «Долой оружие» и «Все в ружье». В этом противоречии трагизм современной военной доктрины, и здесь нужно искать признаков ее скорой и благополучной кончины.
Жорес и социалисты, проповедуя милицию, думают, что они этим разрешают вопрос разоружения и исчезновения внешней войны, противоречащей народным законным чаяниям.
Военные специалисты, проповедуя массу как главнейший козырь победы, приходят к той же милиции.
Но ни социалисты, ни специалисты не замечают того, что, придя к милиции, одни во имя принципа «долой оружие», а другие во имя завета «все в ружье», они работают на пользу третьих лиц, проповедующих воинственный клич «Долой демократию, да здравствует диктатура пролетариата».
И эти третьи лица, коммунисты, находятся на самом верном пути, так как понимают политическую ненадежность современных полчищ, которой не замечают ни социалисты, ни тем более демократия, отличающаяся удивительной близорукостью в наши тревожные дни.
В общем, мы присутствуем при том странном положении, когда сторонники трех приведенных девизов, невзирая на взаимное противоречие их один другому, в равной степени возлагают свои надежды на современную милиционированную армию.
Без дальних рассуждений ясно, что ошибается только одна из трех групп. Цель настоящих страниц — доказать, что из них права в своих надеждах только третья. Она надеется на крайнюю чувствительность современных полчищ ко всякой политической пропаганде, а поэтому и к саморазложению. Даже условившись считать пример русской армии исключительным, достаточно для подтверждения сказанного вспомнить 1917 год, когда воевавшие армии, будущие победители и будущие побежденные, все в равной степени переживали тяжкий и рискованный период психологического упадка в рядах войск, вызванного политической пропагандой. Тогда на Западе удалось избежать окончательного морального краха полчищ. Надеяться на это всегда не приходится.
Одним из главнейших оснований будущей военной доктрины должно быть осуждение массы как главнейшего фактора победы. Но, конечно, идти к этой цели невозможно путем простого и быстрого сокращения численности уже существующей армии и призывной системы, обеспечивающей ее. Нужный для этого путь гораздо сложнее. Необходимо постепенно количество компенсировать качеством и техникой. Что касается последней, то в наши дни она завоевала себе столь почетное место, что ее не оспаривает никто. Не то с качеством. Оно понимается раз до полной противоположности. Когда, по мнению одних, милиция является лучшею гарантиею качества, по мнению других, только профессионалы могут его обеспечить в рядах войск.
Количество, качество и техника в их взаимодействии дают наилучшую военную организацию. До последнего времени замечалось злоупотребление количеством за счет техники и особенно качества. Необходимо обратить сугубое внимание именно на последнее, т.е. на усиление и улучшение кадров профессионалов. Здесь же кроется и секрет ограничения вооружений: числом поменьше, сортом получше.
Само понятие об интенсивности вооружений в наше время трансформировалось. Ее впредь невозможно будет измерять количеством находящихся под ружьем солдат.
Современная общепринятая доктрина — обжора, который кладет на тарелку больше, чем может съесть. Призывной аппарат армии страны, где рождаемость носит нормальный характер, дает больше, чем может переварить ее желудок. Чтобы он не расстроился окончательно, необходимо принять серьезные и систематические меры.
Если бы прикладывать общепринятые масштабы для суждения о напряжении вооружений, то самой вооруженной страной пришлось бы признать Советскую Россию, так как Красная Армия самая многочисленная, на втором месте надлежало бы поставить Францию и затем Англию.
В действительности же этот порядок нужно перевернуть и все эти державы поставить в обратном порядке, т.е. первое место будет принадлежать Англии, второе — Франции и третье — Советской России.
С точки зрения количества был бы необходим первый из приведенных порядков, с точки зрения качества — второй.
Количество говорит следующее:
Россия — 1,370,000 красноармейцев
Франция — 494,000 человек
Англия — 341,000 — « -Качество гласит другое. Английская армия состоит сплошь из кадровых чинов, которым в случае войны ничего не стоит развернуться в полумиллионную армию, если бы в этом встретилась надобность. Французская армия в своих рядах имеет только 1/6 кадровых, около 80,000, цифра еще не достигнутая в действительности применением закона о сверхсрочных; следовательно, в ее рядах вся остальная масса представляет собою не что иное, как полумилиционную массу, способность разворачивания которой значительно меньше, чем в английской армии. В Красной Армии число кадровых, надежных в политическом отношении с точки зрения господствующей коммунистической власти, также около 1/6 — 200,000…
Приведенных цифр и фактов, как кажется, достаточно, чтобы считать, что в отношении качества кадровой системы английская армия стоит на первом месте, французская — на втором и Красная — на третьем.
В политическом отношении также нетрудно доказать подобную же градацию. Британская армия совершенно чужда какой бы то ни было политики, она послушное оружие существующей государственной власти и системы, так как состоит из профессионалов.
Французская, как и всякая построенная на началах милиции, естественна склонна к политике и к партийной пропаганде.
Что касается Красной Армии, то все усилия политических руководителей направлены к тому, чтобы создать из нее политический аппарат в руках одной коммунистической партии…
Только смелый отказ от «массы» в качестве новейшей теории военной доктрины выводит на путь истинный и лучшей военной организации, с которой так тесно и так неразрывно связана военная наука, и особенно прикладная ее часть. И путь для этого один — подъем «качества» кадров, увеличение их численности и усиление профессиональности среди них.
Только такие кадры могут обеспечить и нормальное развитие здоровой и верной военной доктрины, требующей весьма продолжительной, чисто профессиональной, а не импровизированной работы. Не милиция с ее переменностью может обеспечить что-либо подобное.
Осудив «массу» как продукт организации огромных полчищ, современная военная доктрина должна обратить тем более острое внимание на движение как способ собрать ту же массу, но уже путем маневренным, а не организационным. Нынешняя масса подразумевает, в сущности, то искусство, в силу которого стараются быть везде равно могущественным. Это прием, приводящий к неизбежному кордону с его непомерным аппетитом в той области, которая касается живой силы. Движение, доведенное до высокого напряжения с предельным расходованием всех способов, даваемых техникой, приводит к тактике сосредоточения и необходимой массы только в точке удара. Отсюда экономия живой силы, как в предшествовавшем случае.
Огромный опыт Великой войны по части массовых железнодорожных перевозок, морских перебросок и автомобильного транспорта, еще пока не вполне изученный, несомненно, в ближайшем будущем даст ценнейший материал для выработки общих принципов маневра и эволюции в современном значении этого слова, а также укажет ряд правил прикладного характера, отвечающих условиям типичных случаев.
До войны наступление и маневр проповедовался, невзирая на технику или, в лучшем случае, обращая лишь недостаточное внимание на нее. Ныне подготовка и к наступлению, и к маневру будет вестись через познание и внимательное изучение техники.
До войны сторонники активности были нередко и противниками техники (Драгомиров), после нее такой абсурд уже невозможен, и теперь доктрина активности будет основываться на широчайшем применении техники.
Постановка движения на надлежащее место станет важнейшей задачей военной доктрины современности, только через эту эволюцию можно выйти на путь здоровой военной организации, исключающей применение полчищ, и только через нее возможно прийти к исполнению горячего общего положения и текущего момента — сокращения вооружений.
Важнейшая задача современной военной доктрины — это через изучение обороны разоблачить секрет движения и через движение подойти к сокращению массы.
(Геруа А. Полчища. София, 1925. С. 535–368)

Наша японская война и наша русская смута обнажили много язв родной армии. Их нужно лечить, и лечить нужно, руководствуясь двумя методами. Основа первого из них — чистый отвлеченный принцип организации современной вооруженной силы, основа второго — быт русской армии, ее особенности.
Первый путь познается даже простым и легким приемом заимствования у иностранцев, второй — постигается лишь неблагодарной аналитической работой в области «своего», «родного».
Мы, русские, всегда были особенно склонны к первому пути и ленивы идти по второму.

А между тем без согласного, взаимокорректирующего сочетания обоих методов лечения трудно ждать своего выздоровления.
(Геруа А. К познанию армии. СПб., 1907. С. 3)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий