Вопрос о военной доктрине

Вопрос о военной доктрине на моей памяти был поднят еще при старом режиме в виде двух-трех статей, как бы нечаянно проскользнувших на страницах «Русского инвалида». Может быть, авторы и чинили перья, готовясь подарить нашу военную литературу дальнейшим развитием затронутого вопроса, но действительность жестоко пресекла в корне это доброе начинание.
Насколько помню, вскоре появился фельетон, в котором читателя убеждали в бесполезности всяких новшеств. Все, что нам знать надлежит, давно сказано в учебниках Драгомирова и Леера; значит остается выполнять каждому свои служебные обязанности, отринув всякое стремление к суетным измышлениям.
Вслед за таким предупреждением читателя последовало секретное, а потому всем хорошо известное распоряжение военного министра о прекращении обсуждения в военной печати вопроса о доктрине.
Что испугало военного министра, почему он счел своим долгом изъять этот вопрос со страниц печати? Мне кажется, что министр действительно испугался не на шутку. Он почувствовал, что тут возможна трактовка предмета, захватывающая его во всю ширину и глубину. Ну, а тогда неизбежен разговор о целях, преследуемых внешней политикой, о соответствии вооруженных сил видам правительства, об организации, укомплектовании, подготовке командного состава, о состоянии технических средств борьбы, о необходимости заранее привлечь к делу общественные силы страны и организовать их… Словом, грозила опасность, что военная мысль заберется в такие области, куда в то время никому проникать не полагалось.

Вот и все, чем ознаменовала себя наша военная доктрина в прошлом. Что касается современности, то бывший московский журнал «Военное дело» отдал военной доктрине много страниц, но что от этого многословия получилось? Ничего или очень мало. Я не имею возможности сейчас перечислить подробно всего по этому поводу напечатанного. Да и где же такой материал упомнить, начиная с 1918 г. Общее же впечатление свелось вот к чему: исследовали не военную доктрину вообще, не ту доктрину, которая легла в основу организации наших вооруженных сил, т.е. Красной Армии, а рассказывали своими словами, а то и с помощью обыкновенной перепечатки, о боевых инструкциях французской и германской армии, существовавших до 1914 года. Единственная попытка постороннего для редакции автора внести в обсуждение вопроса новую, свежую струю была редакцией резко пресечена и конечно отбила охоту у очень многих высказаться по данному вопросу…
Вот и все впечатления, которые удержались в памяти от обширного материала, данного журналом «Военное дело» и не сдвинувшего вопроса с места ни на полвершка. Тем лучше, по крайней мере, не приходится быть продолжателем начатого, не нужно считаться с историей вопроса, а предоставляется каждому начинать дело по мере собственных сил и разумения.
Для начала нужно сознаться, что формулировать мысли, которые только зарождаются в больших головах, — дело не только тяжелое, но, пожалуй, и недоступное по силам одному человеку. И все-таки надо же кому-нибудь начинать, потому что от правильного понимания и проведения в жизнь военной доктрины зависит судьба государства. Чтобы убедиться в том, что это говорится не голословно, достаточно вспомнить судьбу Второй французской империи в 1870–71 гг. с полным крушением бонапартизма и военной доктрины, основанной исключительно на пренебрежении к врагу, которого когда-то «шапками закидали». На этом милом принципе и строились тогдашние вооруженные силы французов, на том же основании был составлен и легкомысленнейший план военных действий…
Военная доктрина создается самой страной, которая и ставит соответствующие задачи своим вооруженным силам. Из сущности военной доктрины вытекает все, что относится к области военной техники, к боевой подготовке армии, к составлению плана операций и способов их ведения.
Все это не представляет чего-то неясного, недоговоренного, но беда в том, что как ни объясняй эту самую доктрину, а вот формулировать понятие о ней до сих пор никому, по крайней мере у нас, не удавалось по той простой причине, что никто и не желал взять на себя эту задачу.
Понятие о доктрине так же трудно поддается формулировке, как, например, понятие об инстинкте. Даже профессор Вагнер в своем труде по биопсихологии говорит, что он не считает возможным дать точное определение инстинкта, но что всякий познакомившийся с его книгой поймет или, вернее, почувствует, в чем тут дело. То же самое и в нашем вопросе. Понятие о военной доктрине висит в воздухе, надо только суметь его поймать.
Думается, что исчерпывающего понятия мы не скоро дождемся, но сделать попытку достигнуть цели хотя бы отчасти никому не возбраняется. Будучи далек от мысли ставить формулу как нечто догматически неопровержимое, напротив, желая, чтобы эта формула послужила только скелетом, который в руках военной печати превратится в организм, вполне приспособленный к нашей современности, я говорю: «Военная доктрина есть государственное учение о способах подготовки к самообороне и методах ее ведения»…
Но может существовать на свете и государство, искренно думающее о самообороне, из понятия о которой совершенно исключаются какие-либо захваты чужих земель, все, что именуется грабежом чужого имущества. Может ли такое государство сидеть сложа руки и не заботиться о выработке собственной военной доктрины. Если это государство желает жить по-своему, устраивать свою жизнь на началах, признанных самим народом, развиваться и идти по пути к благополучию и благоденствию, то подобное прекраснодушие для него преступно. Человечество всегда носило и будет носить в себе инстинкты питания, размножения и самосохранения. Остановимся на первом из них и представим себе, что в один прекрасный год прекраснодушное государство достигнет излишка всяческих произведений земли. По-видимому, излишек может быть легко обменен у соседей, ну, хотя бы на произведения того или иного вида промышленности. Да, но если обладающий завидными избытками не в состоянии их физически оберечь, то соседу-хищнику гораздо проще прийти и отобрать то, что ему не хватает для удовлетворения инстинкта питания.
Или еще, беззащитное государство, допустим, обладает прекрасными естественными путями сообщений и пользуется ими в зависимости от существующей потребности. У него же, скажем, имеются такие залежи каменного угля, которых нет у соседей. Ведь надо же все это свое достояние физически оберегать, а иначе не успеешь оглянуться, как соседи оставят у разбитого корыта.
Вот соображения, по которым государство, самым искренним образом отказавшееся от грабежа или эксплуатации соседей, должно определить прежде всего свое военно-географическое положение, т.е. насколько прикрыты пространством жизненные центры, насколько соседи могут угрожать путям сообщений, в какой степени подвержены ударам врага пункты добывающей промышленности, где сосредоточиваются излишки земледелия и т.п. Далее сообразить: идет ли граница по местности гладкой, как лист бумаги, или прикрыта солидными рубежами (горы, реки, озера…). А вдруг окажется, что противник обладает всеми географическими преимуществами и благодаря хорошим путям сообщения и коротким расстояниям может через несколько дней перебросить свои полчища в страну, мечтающую о самообороне в самом лучшем смысле слова. Что тогда делать? Нельзя же лишь в эту тяжкую минуту государственной жизни начать помышлять о противодействии наглому соседу? Словом, надо заранее изучить свои границы с военной точки зрения, определить их выгоды и недостатки в смысле обороны, допускающей переход в наступление, и количество войск, потребных для его активной обороны. Мало того, надо сообразить, куда упираются фланги. Хорошо, если в море и в Альпы, а если оба на весу и могут быть свободно обойдены. Тогда придется тратить колоссальные средства на их усиление с помощью инженерного искусства и в значительной степени увеличивать число войск, содержимых в мирное время для непосредственного прикрытия границ.
Жизнь не обходится без жестокостей и компромиссов, а потому ради самообороны, государство может не с целью захвата, а исключительно в видах потребностей обороны, чтобы упереть опасный фланг хотя бы в то же море, не останавливаться перед присоединением земель, отделяющих государство от естественного рубежа. Если в этой полосе местности живет народ, самоопределившийся и отличающийся от нас этнографически, то он в силу непреодолимой неизбежности осужден на географическое, а значит, и экономическое тяготение к нам. Оставляя за ним все преимущества автономности, все, что дается самоопределением, мы должны в военном отношении распорядиться там по-своему, т.е. иметь какие нам нужно укрепленные районы и держать в них соответствующие гарнизоны, способные к активным действиям.
Покончив с фронтом и флангами, мы определим количество войск, которое необходимо содержать в мирное время, чтобы встретить первый натиск и прикрыть мобилизацию всех вооруженных сил народа, их передвижение, и сосредоточение, и развертывание в избранном исходном положении.
Каков должен быть характер самообороны? Этот вопрос прежде всего зависит от соотношения сил обеих стран. Очень возможно, что на первое время придется ограничиться обороной в тесном смысле этого слова, и — нечего пугаться подобного решения вопроса, потому что наступление во что бы то ни стало до добра не доводит. Тем не менее целью войны должно быть поставлено уничтожение живой силы противника, его армий в Генеральном сражении. Для достижения подобной цели без наступления и маневра не обойтись.
Следовательно, в целях исключительно самообороны государство должно готовить весь свой аппарат, т.е. вооруженные силы, промышленность, торговлю, все средства страны к войне наступательной, маневренной, требующей от войск отличной подготовки, а от командного состава знаний и умения управлять войсковыми соединениями в массовом стихийном бою. Вот основание для выработки технической части доктрины, т.е. учение о войне и бое. Учение это должно быть единым, утвержденным государством, если оно признает его соответствующим своим целям и задачам.
Было бы опасным заблуждением полагать, что массовый бой не требует отчетливой боевой подготовки отдельного стрелка, всадника, артиллериста, а затем и всех войсковых частей, начиная с рот, эскадронов и батарей. Напротив, управление массами в бою возможно лишь при безукоризненной точности выполнения поставленных войскам задач. Конечно, тут не обойтись без точности расчетов всех передвижений, требуемых данным маневром, что выполнимо при отличной организации штабной работы вообще и службы Генерального штаба в частности.
Пехоте надо с особым вниманием готовиться к ведению огневого боя, сосредоточив всю работу на ближнем огне и решительно отринув «стрелковые симфонии», которые так охотно разыгрывались на Ораниенбаумском стрельбище в период между японской и мировой войной. Наставление для стрельбы, вышедшее накануне последней войны, хотя и делало шаг вперед, в сторону от пагубной рутины бывшей стрелковой школы, но конечно не могло оказать важного боевого влияния, потому что к изучению его только что приступили. Что же касается запаса, то он сплошь был неграмотен по части огневого боя, потому что этому его и не учили, а натаскивали на выбивание процентов в искусственных условиях стрельбищ. Теперь красные стрелки будут обучаться по-иному, но все еще попадаются руководства со стрельбой с закрытых позиций и с решением огневых задач, несвойственных винтовке, главная прелесть которой в ее изумительной отлогости траектории.
Наша артиллерия к началу мировой войны не сроднилась со своей пехотой. Бархатный воротник продолжал делать свое дело. Так и остался род войск, гордившийся своей ученостью, т.е. перегрузкой математических познаний, которые ко времени получения батареи основательно растеривались по пройденному жизненному пути. Включение артиллерийских бригад в состав дивизий совершилось слишком поздно, артиллерия относилась к нему исключительно формально, и вот на поле сражения не оказывалось единства мысли, взаимного понимания и доверия. Оно и не удивительно, все эти качества не вырабатываются одним приказом. Тем не менее боевая практика показала, что там, где артиллерия шла навстречу желанию пехоты сблизиться с неразлучными боевыми товарищами, там дело шло хорошо, ну и результаты получались утешительные. В таких войсковых соединениях не слышалось нареканий на начальников боевых участков, не произносилось обвинений против артиллерийского невежества пехотных начальников. Там просто дружно били врага. Теперь нет возврата к бархатным воротникам, но взаимное знакомство пехоты и артиллерии по-прежнему является одним из видных вопросов боевой подготовки войск и, несомненно, пройдет в жизнь легче, удачнее, чем прежде, когда на пути стояли препятствия, сложившиеся ненормальными условиями жизни армии. Откуда же эти условия взять? Они таились в государственном учении о подготовке к самообороне. Государство, зародившееся на сословных и всяких иных привилегиях, внесло этот дух и в командный состав своих вооруженных сил. Что посеяли, то и пожали.
Со времени Севастопольской войны у нас зародилось мнение, что кавалерия отжила свой век, что при современном огне она не посмеет показаться на поле сражения, что время конных атак ушло безвозвратно. Говорили, что мы проиграли войну, хотя на юге России была сосредоточена масса конницы, так и не принявшей участия в боевых действиях. Верно, но кто же в этом виноват? Государство, смотревшее на конницу как на лучшее средство для усмирения бунта крестьян. А так как возможность этого явления не исключалась, то огромной части вооруженных сил и было дано то назначение, которое считалось более выгодным, чем какие-то боевые действия.
Русско-турецкая война еще более подлила масла в огонь. Забывался горный характер войны и непродуманная организация набега Гурки, забывалось, что в этой неудаче конницы виноваты все, кроме самой конницы.
С японцами стали воевать, наспех сформировав импровизированные казачьи дивизии. Все еще жили бабушкиными россказнями о доблести казачьей в эпоху наполеоновских войн, о славе их, дошедшей до стен Парижа. Начисто забыли, что с тех пор казаки окончательно стали помещиками, никакой особой воинственностью не обладают и живут только одной мечтой — урвать от государственного пирога кусок побольше и послаще. Ну, кроме позора, ничего и не получилось. К счастью, в период между японской и мировой войной конница принялась за интенсивную работу и в деле боевой подготовки достигла отличных результатов, что неоднократно доказала на полях сражений в первый, маневренный период войны.
Действия конницы Буденного у всех на глазах и говорят сами за себя. Остается порадоваться за этот могущественный род войск, который продолжительным боевым опытом завоевал себе прочное место в ряду соображений об устройстве вооруженных сил государства, ведущего подготовку к самообороне.
В наши дни техника пользуется особым вниманием. Иначе и быть не может. Без техники на войне шагу не сделать. Да и очень уж убедительно она себя проявляет в виде чудовищных снарядов, от которых нет укрытия даже в бетонных сооружениях, в виде газовых атак, умерщвляющих целые полки, в виде воздушной атаки, принуждающей двигаться ночью и прятаться куда попало. Не будем говорить о целом ряде других технических средств борьбы, до танков включительно. Все это так хорошо всем известно. Как должно отнестись к современной военной технике государственное учение о самообороне? Должно напрячь все средства страны к производству и снабжению армии всем, чем обладают и могут обладать по этой части соседи. Армия должна сознавать, что на каждое техническое нападение неприятеля оно ответит так же, если еще не лучше. Это подымает настроение бойцов, дает им уверенность в победе. А ведь в этом вся сущность дела.
Но было бы коренной ошибкой считать, что техника теперь диктует боевым действиям свои законы и что все прежние соображения о ведении войны и боя отжили свой век. Такое мнение будет неверным, даже опасным, покуда человек остается самим собою, т.е. покуда он не утратит способности вдохновляться идеями высшего порядка, которые и толкают его вперед в наступательном бою. Если государство может выдержать колоссальные потери, причиняемые в боях техническими средствами борьбы, если народ решил вести самооборону до последней крайности, то в результате ничего не поделает неприятель, возлагающий все свои упования на технику. Сколько танков у Красной Армии было, когда она брала эту устрашающую машину у своих врагов? Ни одного не было, зато была ре-шимость победить во что бы то ни стало, доблесть, мужество, т.е. качества, которых не засыпать осколками металла, не умертвить самыми ядовитыми газами, никакими средствами наземными и воздушными.
Техника была и останется на службе у тактики, которая создается народом, его представителями, вырабатывающими учение о способах подготовки к самообороне и методах ее ведения.
Мы далеки от мысли в беглой журнальной заметке дать исчерпывающее решение затронутого вопроса. Этого совершенно не достигли и наши предшественники, не достигнуть его одному человеку, потому что вопрос о военной доктрине — есть дело государственное. Настоящая статья печатается в скромной надежде, что кто-нибудь возьмет на себя труд продумать сказанное и отметить все, что найдет здесь неподходящего. Результат скажется, основы, на которых мы строим военную доктрину, будут расшатаны, отвергнуты, но на их месте вырастут новые мысли, более глубокие, свежие и основательные. Словом, военная мысль получит толчок, а значит, и журнальная статья принесет свою долю пользы.
(Военная мысль. 1921. Кн. 1. С. 13–32)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий