В духе единства действий

Войско и война есть тот специальный орган и та специальная функция, посредством которой одна культура, высшая, побеждает другою, низшую… лучший выживает за счет худшего.
Стронин. История общественности.

Со смертью Наполеона в истории военного искусства закончился многовековой период формирования тех идей, которые вырабатывались великими полководцами на полях сражений и которые были положены потом последующими поколениями в основу современных нам стратегии и тактики.
В крупных чертах это время можно охарактеризовать преимущественным значением личности полководца, который или лично создавал свою военную систему, как, напр., Аннибал, Фридрих, Цезарь, Наполеон, или пользовался уже готовой, как, напр., Александр, Суворов, — и на ней, как на прочном фундаменте, воздвигал стройное здание стратегических и тактических идей.
Полководец сам творил эти идеи и он же единолично проводил их в жизнь на поле сражения, которое в большинстве случаев по своим незначительным размерам (Канны — 3 версты, Бсродино — 5–6 верст) было всегда в поле зрения полководца, благодаря чему полководец имел полную возможность лично влиять в любую минуту на ход сражения. Вследствие этого единство замысла и действий на поле сражения было вполне обеспечено, несмотря на то что армии иногда достигали внушительных размеров (Канны — 50 и 80 тыс., Бородино — 112 и 130 тыс.).
Это время, время великих полководцев, было весьма метко охарактеризовано Ксенофонтом, который, изучая сражения того времени, сказал: «Лучше армия баранов, предводительствуемая львом, чем армия львов, предводительствуемая бараном».

Но со смертью Наполеона мир, а вместе с ним и военное искусство, потеряли последнего льва, а между тем войны продолжались, жизнь шла вперед, развивалось просвещение, техника, промышленность, появились более совершенные орудия истребления, появились железные дороги, телеграф, а через 40 лет после смерти Наполеона Пруссия ввела у себя новый могущественный фактор побед и поражений — всеобщую воинскую повинность.
Армии достигли небывалых размеров. Для управления ими необходимы люди, вооруженные такими же знаниями, как и сам полководец (главнокомандующий), чтобы быть в состоянии действовать в духе высшего командования, в духе единства действий.
Появилась печальная необходимость — необходимость распыления власти главнокомандующего на целый ряд командных инстанций, чтобы управлять огромными армиями, а вместе с этой необходимостью возник вопрос о соответствующей подготовке этого командного состава, чтобы будущее сражение, растянувшееся в пространстве и времени, развивалось бы в стройном порядке согласно замыслу главнокомандующего, а не представляло собою повозку, которую тянут в разные стороны лебедь, рак и щука.
Необходимы были какие-то вехи, идеи, следуя которым командный состав, воспитанный на этих идеях, работал бы на театре военных действий и на поле битвы в духе высшего командования, в духе единства действий.
В поисках этих идей работал целый ряд русских и иностранных военных ученых и в нашу задачу входит рассмотрение того, в какую форму вылились эти идеи в целях достижения единства действий.
Профессор ген. Л.А. Леер считал, что объединяющим началом должна быть общая идея, о значении которой он так писал в 1897 году: «Общая идея (операционная линия) должна быть главной руководящей нитью, направляющей всю операцию, проникающею все ее частности и связывающею последние в одно внутреннее объединенное целое. Она, как главный регулятор столь важный, в особенности ныне, инициативы частных начальников, ни на минуту не должна упускаться из виду. Она, как буссоль, служит для ориентирования частных нач-ков среди неизбежной массы случайностей, возникающих в период развития операции, короче, она заменяет для частных нач-ков в решительные минуты отсутствующего главнокомандующего».
Если мы понятие «операц. линия», которая заключает в себе цель и направление, детализируем, то этим регулятором для частных нач-ков в стратегическом и тактическом смысле будет служить решение нач-ка вышестоящего, потому что в этом решении — чего я хочу — будет заключаться и цель и направление, соответствующие полученной частной задаче. Таким образом, целый ряд частных задач, на которые разбивается замысел глав-щего в процессе исполнения или хода операции, объединяется общей идеей.
Очень характерным является то обстоятельство, что проф. Г.А. Леер, звезда первой величины в военном научном мире, говоря об общей идее, нигде и никогда не упоминал о военной доктрине, хотя вопрос о последней уже поднимался в военной печати того времени.
М.И. Драгомиров находил, что для единодушия действий необходима военная доктрина, которую он так определяет: «Доктрина — это общность поведения, составляющая результат продолжительного воспитания, дающая единодушие действия. Это воспитание дает плоды только тогда, когда обращает некоторые понятия в бессознательные у всех чинов армии».
Проф. Михневич, не упоминая нигде в своем труде о в. доктрине, по существу, не расходится с М.И. Драгомировым в способах достижения единства действий на войне. В своем труде «Фр.-Пр. война 1870/71 гг.» проф. Михневич по поводу необычайной инициативы, проявленной немецкими нач-ками в этой кампании, писал следующее: «Есть и положительные средства к ослаблению вредной стороны инициативы — это умственная дисциплина в армии. Умственная дисциплина в армии требует существования надежной военной школы. Это надо понимать широко, не в смысле схематизирования деятельности нач-ков по определенным правилам, но необходимо, чтобы в способе решения задач господствовало известное согласование, чтобы известные принципы были введены в плоть и в кровь нач-ков (напр., движение на выстрелы, важное значение боя, внезапность, высочайшее напряжение энергии в решительные минуты и т.п.).
При существовании умственной дисциплины если известная задача на войне и не будет решена всеми офицерами однообразно в деталях, то по существу (в принципе) решение будет одно и то же. Добиться этого полного согласования, кроме соответственного воспитания корпуса офицеров, возможно посредством одинакового их образования».
Таким образом, понятие «в. доктрина» за 8 лет до Р.-япон. войны проф. Михневичем определялась как надежная в. школа в армии, которая может дать командному составу умственную дисциплину, которая, в свою очередь, на войне приведет к известной согласованности действий.
Таковы взгляды на существо в. доктрины трех профессоров старой русской школы до Р.-япон. войны.
Эта война оказалась громом из ясного неба, и русская военная мысль с вполне понятным рвением принялась отыскивать виновника наших поражений и побед японцев. И вот вместо того, чтобы посмотреть на вопрос шире и глубже, вместо того, чтобы обратить свое внимание на несовершенство нашей военной системы и вообще всего нашего государственного организма, военная мысль весьма поверхностно решила, что русская армия потерпела поражение потому, что не имела в. доктрины, а японская армия выиграла кампанию потому, что имела в. доктрину, да еще к тому же — немецкую.
Возникшая по поводу в. доктрины полемика того времени приняла довольно резкий характер, и наше верховное руководство запретило всякую полемику по этому вопросу, признав, что если в. доктрина не вредна, то и не полезна.
Почти то же самое произошло и во Франции, где ввиду возникновения полемики по поводу новейших войн и отсутствия твердо установленной доктрины предпочли лучше опубликовать устав от 20 апреля 1914 года, разрешавший все проявления инициативы вместо установления способов боя.
Как же вырисовывалось понятие — в. доктрина — в русской военной мысли после Р.-япон. войны?
Проф. Головин в своей статье «Высшая военная школа» в 1911 году, разбирая организацию французской военной школы, писал следующее: «Стажерами поддерживается то, чего, по всеобщему признанию, у нас нет и что является чрезвычайно нужным, — единство доктрины, при этом доктрины не останавливающейся, а доктрины все время развивающейся параллельно с жизнью… Но что же представляет из себя это единство доктрины? Единство доктрины заключается в единстве приемов работы… Оно может быть достигнуто путем воспитания… и… путем применения прикладного метода обучения». В 1925 г. проф. Головин так определяет военную доктрину. «…Военная доктрина есть комбинация приемов боевых действий, которая устанавливается верховным руководством вооруженной силы не для войны вообще, а для определенной войны».
Последнее определение понятия «в. доктрина» проф. Головин приводит как вывод из войны 1870/71 гг. и операции немцев в Мазурских озерах против армии Самсонова в 1914 г. К этим историческим химерам мы еще вернемся, а пока, чтобы не нарушать цельности изложения, продолжим наши выписки.
Проф. Елчанинов в разборе «Наш полевой устав» в 1910 г. писал: «Необходимость знаний именно на почве истории в. искусства, и особенно своего родного, — именно и есть та особенная, обнаруженная Р.-яп. войной, кричащая необходимость, которая в связи с хорошим (полевым) уставом и его соблюдением в строгом и стройном порядке и даст нам столь жадно желаемую нами военную доктрину… Но кроме нового полевого устава надо еще очень много. Пересмотра нового устава вне связи с общим устройством войск, с иной постановкой военного образования и прохождения службы и прочими коренными вопросами — я понять не могу».
Проф. Байов так смотрит на сущность в. доктрины: «…Учение о войне, или, как говорят, военная боевая доктрина, представляет собою совокупность теоретических учений и практических положений, правил действий, касающихся организации вооруженных сил государства, их боевой подготовки, деятельности их на войне и вообще характера и способов ведения последней, обуславливаемых как современным состоянием военного дела, так и задачами государственной политики в широком смысле слова».
Проф. остранцев, высказывая свои мысли о русском Генеральном штабе, который должен был служить проводником осуществления единства взглядов, затрагивает также и вопрос о в. доктрине «Ген. штаб был отдален от войск. Проводя идею активности, решительности и маневра, у нас ограничивали ее лишь уставами и мелкими войсковыми соединениями, не практикуя в этой идее старших нач-ков и крупные войсковые части.
Вследствие этого наш порыв был беспочвен и неумел, дивизии и корпуса медленно ходили на театре в. действий и не умели маневрировать. Однообразного понимания военных явлений и однообразного подхода к ним, т.е. того, что принято называть единством в. доктрины — не было ни в армии, ни в Ген. штабе.
Последний, получив в 1905 году самостоятельное, а затем автономное, значение не успел провести в жизнь армии единства этих взглядов, т.е. единства в. доктрины. Успев разрушить старые, уже отжившие устои, он не успел создать цельного единообразного взгляда на военные явления и сам, в лице своих молодых представителей, раскололся на два лагеря: подражателей французской и немецкой военной мысли».
Таковы взгляды на сущность в. доктрины после Р.-яп. войны четырех профессоров, читавших свои лекции в одно и то же время в Императорской Николаевской Военной академии. Проф. Байов мыслит в. доктрину нераздельно с военной системой всего государственного организма, поэтому определение этого учения вышло широкого, всеохватывающего масштаба. Иначе и быть не может. Чтобы получить хорошие плоды, надо прежде всего хорошую, здоровую почву. В узком смысле в. доктрина мыслится проф. Байовым как единая школа, как единое учение о войне.
У проф. Елчанинова в. доктрина принимает более конкретную форму, именно знание истории в. искусства, и особенно своего родного, в связи с хорошим полевым уставом. В последующем же он сходится во взглядах с проф. Байовым и не мыслит разрешение вопроса о в. доктрине вне связи с военной системой.
Более узкий и практический характер носит в себе определение в. доктрины, данное проф. Головиным на стр. 172 «Мысли О.У.Б.Р.В.С», как бы независимое от военной системы. И только на странице 184 автором указывается, что единство взгляда нужно не только для ведения войны, оно нужно и для создания вооруженной силы в мирное время».
Таким образом, и проф. Головин признает значение военной системы, но значение как бы второго порядка; на первом месте стоит вопрос о в. доктрине…
Таким образом, перед нами прошло несколько определений в. доктрины или претендующих на это определение, и все почти различны между собою.
Это доказывает, что нет единства взглядов даже не самую сущность определения, что такое в. доктрина.
А одинаково называть (определять) — одинаково понимать. И не вправе ли мы заключить, что вопрос о военной доктрине находится еще в стадии исканий, исследований и военная наука разрешить его в настоящее время еще не в состоянии.
И потому глубоко прав проф. Головин, предостерегающий верховное руководство при установлении доктрины: «Ответственность, которую берет на себя в этом случае верховное руководство, очень велика. Если оно ошибется, то заложит начало поражений, а не побед». Но несмотря на сознание этой опасности и на то, что вопрос о доктрине — вопрос отдаленного будущего, проф. Головин все же намечает главные исходные точки, определяет общие абрисы этой доктрины будущей российской вооруженной силы причем свое определение, что такое военная доктрина, выводит из в.-и. примеров 1870/71 гг. и печальной для нас гибели части армии Самсонова в 1914 г.
Везде он ссылается на поразительное единство взглядов среди немецкого командного состава…
Способы управления войсками в войну 1870/71 гг., применявшиеся Мольтке, ничего не говорят в пользу поразительного единства взглядов и действий среди немецкого командного состава, а указывают на отсутствие этого единства и на полное недоверие, существовавшее между Гл. Кв. (Мольтке) и штабами армий. Мольтке применял старые наполеоновские методы управления, распоряжаясь через головы штабов армий непосредственно к-сами в серьезных случаях, а в менее серьезных посылал своих офицеров для ознакомления с требованиями Гл. Кв. и для наблюдения за исполнением.
Пока происходили трения между Мольтке и штабами армий, в это время прочий командный состав, воспитанный в духе самой широкой инициативы и небоязни ответственности, в большинстве случаев, вопреки намерениям штабов, по собственному почину завязывал сражение, ставя командование перед совершившимся фактом со всеми вытекающими из этого последствиями. Это подтверждают бои у Шпихерна, Верта, Борки, Мар-ла-Тур и др. Последнее сражение — апофеоз инициативы немецких нач-ков. Здесь даже полковые к-ры работали в стратегическом смысле. (Полк. Шеннинг).
Все это подтверждает, что единства взглядов среди командного состава не было, что одержала победу прусская военная система над французской в. системой, несмотря на ряд ошибок, допущенных немецким командованием.
Проф. Г.А. Леер выясняя причины побед и поражения в эту кампанию, совершенно справедливо утверждает на основании изучения военной истории, что все множество причин сводится, в сущности, к двум главным, именно:
1) К благоустроенной армии, понимая армию в самом широком смысле, в смысле всей военной системы, и
2)К талантливому полководцу.
Это две коренные данные, равноважные на войне и дополняющие друг друга.
Но великий полководец — это великая случайность; зато благоустроенная армия подчиняется расчету, и здесь не должно быть импровизации.

Это именно обстоятельство, что гениальный полководец есть случайность и что обязанность каждого правительства заключается в возможном устранении всякого рода случайностей в решении важных вопросов, далее, что полководец и армия взаимно дополняют друг друга, — осязательнее всего было понятно и искусно приложено к жизни прусскими государственными людьми в создании ими военной системы, главной виновницы всех успехов в войну 1870/71 гг.
Но выработать рациональную в. систему — вопрос, затрагивающий интересы всех и каждого в государстве, затем перелить в ее жизнь и сроднить ее с жизнью целого госуд. организма, на это нужно много времени. Прусская в. система была проведена в жизнь через два поколения.
У пруссаков не было искусства Наполеона, но их творчество имело громадную поддержку в превосходной в. системе, которая основана на предположении отсутствия великого полководца.
Эта система дала прежде всего своему полководцу более чем двойное превосходство в силах над французской армией а это уже дает командному составу уверенность в своих действиях и небоязнь ошибок; военная система воспитала командный состав в духе самой широкой инициативы и небоязни ответственности, а наоборот, боязнь осуждения за бездеятельность, в духе взаимной выручки — «сам погибай, а товарища выручай»; с началом боя — все спешило на выстрелы, — нужно это было или нет, соответствовало это обстановке или нет.
Война 1870/71 гг., прообраз будущей войны, показала, как трудно координировать действия армий и частей армии, даже имея налицо достаточные технические средства связи и в достаточной мере подготовленный командный состав, если этот командный состав проникнут чрезвычайным духом порыва и самодеятельности, но в то же время какую могущественную поддержку черпает полководец в осуществлении своих стратегических замыслов именно в этом порыве и самодеятельности.
Официальное немецкое описание этой войны осудило случаи неразумной инициативы нем. нач-ков, но в то же время признало, что, не будь проявлено такой инициативы, быть может, и война закончилась бы иначе. И потому, вместо того чтобы устанавливать способы действий, немецкое командование осталось при прежних своих взглядах на роль инициативы на войне.
Из минувшей мировой войны проф. Н.Н. Головин как основу для своих выводов взял только один эпизод — несчастный случай со II армией Самсонова. Совершенно справедливо проф. А.К. Байов пишет «Выводы весьма часто делаются на основании частных случаев, и притом не обращая внимания на особенности условий, в которых происходили эти случаи».
С этой точки зрения даже выводы из опыта какого-либо одного района театра войны или даже целого фронта не могут быть признаны справедливыми для выработки новых общих способов действий…»
«…и это потому, что такой результат, будучи следствием частного случая в боевых действиях, является в значительной части случайным и потому для этой цели недостаточным, ибо доктрина должна обнимать все возможные случаи».
Вполне соглашаясь с вышеизложенными мыслями, я все же считаю необходимым на исторические факты ответить историческими же фактами, чтобы показать, что и в мировую войну у немцев не было «поразительного единства взглядов».
Напр., в «Заключении» из пограничных боев на западе в официальной Герм. истории всемир. войн сказано:
1) К проведению программы, разработанной гр. Шлиффеном в памятной записке 1905 г., не было выполнено Мольтке, и Германия лишилась в первый год войны около 600.000 чел. При выполнении плана Шлиффена война на западе была бы окончена в течение 4–5 недель.
2) Шлиффен предусматривал решение кампании на своем правом фланге, Мольтке осуществил эту мысль лишь условно.
Таким образом, единства мысли и действий не было даже в таком первостепенной важности вопросе, как стратегическое развертывание армии.
3) Важнейшим условием успеха действий на Марне было установление согласия между тремя командующими армиями… тем не менее, обмена мнений не произошло в дни, предшествовашие решению… Исключительно со стороны I армии делались попытки установить согласие в оперативных взглядах, но именно здесь явственно выступила противоположность взглядов в понимании обстановки… Бюлов тянет к себе Клука, Клук смотрит шире, считая своею задачей охват непр. левого фланга вместе с англичанами.
4)
Ген. Гаузену (III арм.) Ставкой приказано наступать на участке Маас-Намюр-Живе, а Бюлов тянет его к себе для тесного взаимодействия — и охват 5-й франц. армии не удался.
5)
Уже 27 августа Ставка так ясно смотрела на положение, что задержанием корпусов, отправляемых на Русский фронт в VIII армию, можно было бы легко устранить будущее несчастье или чудо на Марне, но Мольтке все же не отменил своего приказания. Отправка корпусов оказалась «ошибкой», на которую расплатились на Марне, писал Мольтке летом 1915 г.
Этими примерами не исчерпывается все «Заключение», но из вышеприведенных примеров видно, что единства доктрины на Западном фронте не было. Само собою разумеется, что таковой не могло быть и на Русском фронте.
1) Первые пограничные бои в В. Пруссии, у Сталюпенена произошли по желанию ген. Франсуа (к-ра I арм. к-са, вопреки намерениям ком. VIII армией, о чем отмечено в немецком официальном описании войны. Корпусу Франсуа было нанесено нашими частями чувствительное поражение.
2) Операция против армии Самсонова для немцев прошла благополучно и с видимым единством действий лишь благодаря тому, что командованию VIII нем. армии (Гинденбург и Людендорф) было точно известно из перехватываемых русских радиограмм о предположении русского командования, что подтверждается и в немецком описании войны кн. 2, «Weltkrieg». Кроме того, Дюпон утверждает, что Людендорфу ежедневно к вечеру докладывались распоряжения по нашим армиям.
При таких условиях, конечно, можно было задаваться какими угодно маневрами, и единство действий все равно было бы обеспечено даже при наличии самых бесталанных к-ров к-сов.
Но даже если бы этой осведомленности у немцев не было, им легко было произвести свой маневр против армии Самсонова, потому что этот маневр предусматривался еще в мирное время.
В.М. Драгомиров в своей статье «Первые воен. опер. русс. армии в В. Пруссии в 1914 г.» пишет следующее: «Подобное наступление II армии, по условиям общей обстановки, всегда было рискованным, что наглядно иллюстрировалось данными германских военных игр, имевшихся в распоряжении русского Ген. штаба».
Ю. Плющик-Плющевский пишет: «Немцам, значительно уступающим нам в силах, удалось именно то, что предусматривалось еще в 1911 году штабом Варшавского в. окр., т.е. наладить маневр так, чтобы иметь возможность бить нас по частям».
Ген. Самсонов об этом уже предупреждал Ставку и штаб фронта, когда его торопили вторгнуться в В. Пруссию, причем указывал, что немцы начнут с его армии.
Допустим даже, что не существовало ни одного из указанных обстоятельств, облегчавших принятие однообразных решений, но и тогда при взглядах на карту В. Пруссии, на конфигурацию линий и групп озер, схему ж.-д. линий, наличия кр. Летцен и прочее для человека грамотного в военном деле могло прийти в голову именно то решение, которое осуществлено было на деле командованием 8 нем. армии.
Неудивительно, что в «Grundzuge der höheren Gruppenführung», розданной лично кайзером 1 янв. 1910 г. корпусным к-рам, о стратегии прямо сказано, что это дело здравого смысла.
Из вышеизложенного видно, что на Русском фронте у немцев не было единства действий.
В мировую войну у немцев также не оказалось великого полководца, как и в кампанию 1870/71 гг. не оказалось даже лиц, которые могли бы в полной мере использовать свою военную систему, т.е. выполнить, в частности, заветы своего учителя гр. Шлиффена, но все же, несмотря на ошибки многих отдельных лиц, Германия выдержала 4-летнюю упорную борьбу со всем миром, но не благодаря «военной доктрине», а благодаря военной системе, основанной на государственном прочном порядке, воспитавшем поколения немцев в горячей любви к отечеству и династии, любви, заставлявшей забывать перед лицом грозной опасности все разногласия между различными политическими партиями.
Все, что нужно для победы: мощное современное вооружение, волю к победе, самостоятельность, почин, небоязнь ответственности, а, наоборот, боязнь осуждения за бездеятельность, решительность, дерзость, знания — все это может дать только здоровая в. система, основанная на здоровом государственном организме.
Надо всегда помнить, что основная причина успехов и неудач на войне коренится не только в искусном вождении войск на театре войны и на поле сражения, но и во всей военной системе государства, которая, в свою очередь, служит отражением внутреннего политического его строя.
Армии, которые были разбиты, еще до поля сражения были разбиты, т.к. несли поражение в себе.
Подводя итог вышеизложенному, можно сказать:
1) Единства взглядов на сущность в. доктрины в научной мысли пока еще не существует. Это вопрос будущего.
2)Из исторических примеров, приведенных франц. службы полк. Люкасом для доказательства существа в. доктрины, видно, что военная мысль на Западном фронте нервно блуждала в поисках правильного и быстрого разрешения боевых задач и в процессе этих поисков во имя единства действий самым основательным образом сковывала инициативу частных нач-ков, т.е. то, что должно составлять непременное условие ведения современной войны.
3)Во всей широте и глубине выявляется значение военной системы, в особенности в применении к подготовке командного состава.
4)В отношении будущей российской вооруженной силы последний вопрос является наиболее существенным, т.к. комплектование командного состава и назначение на должности к-ров полков и выше в Императорской Российской армии не было надлежащим и устойчивым, что было результатом несовершенства нашей военной системы…

Из предыдущей моей статьи «О военной доктрине» видно, что единого понимания сущности в. доктрины не было.
Кроме того, одни находили, что единая в. доктрина нам необходима, другие, наоборот, отрицали необходимость ее, третьи просто заявляли, что нельзя учить тому, чего сами не понимают. Доказывают даже, что единой в. доктрины как основного начала для воспитания и обучения войск нет и не может быть Г. Зайончковский, например, писал в «Русском инвалиде» «Какими бы фразами ни окружать вопрос об единой в. доктрине, он не может не вылиться ни во что иное, как пагубные рецепты, так как, даваемые вне времени, пространства и обстановки, они ничем другим быть не могут. Я хотел бы попросить поборников единой в. доктрины привести мне хоть один пример в области живого искусства, в котором единая в. доктрина помогла бы расцвету этого искусства, а не вводила бы рамки посредственной бездарности». Но каковы бы ни были взгляды на существо в. доктрины — все же мы видим, что при всем разнообразии их красною нитью проходит одна и та же мысль, именно — необходимость достижения на войне командным составом единства действий.
Если даже Наполеону приходилось трудно при вождении своей армии осуществить необходимое ему единство действий, то неизмерно труднее достигнуть этого при нынешних условиях, с миллионными армиями, когда вместо единоличной власти полководца, распоряжающегося непосредственно корпусами и дивизиями, выступает на сцену главнокомандующий, имеющий непосредственные сношения с командующими фронтами (группами армий), а эти последние с командующими армиями и т.д. и все это на огромных пространствах.
Согласовать действия таких армий и достигнуть единства действий вплоть до дивизий составляет, поистине, колоссальную работу, требующую лиц просвещенных в военном отношении и объединенных единой руководящей мыслью или единой военной доктриной.
Это не только на театре военных действий.
Вся военная система данного государства должна быть проникнута единой мыслью, составляя ту основу, на которой должна быть создана военная доктрина.
Потому что на нездоровой почве военной системы не может вырасти единая в. доктрина. Доказательством этому утверждению может служить отсутствие единой в. доктрины в русской армии как перед Р.-японской, так и перед мировой войнами.
Ввиду такой тесной связи между в. доктриною и военной системой следовало бы для полноты обсуждения вопроса анализировать всю систему российской армии, но, само собою разумеется, что такого масштаба работа не может быть выполнена одним человеком, находящимся в современных условиях, и потому мы ограничиваемся рассмотрением в самых кратких чертах лишь одной, но очень существенной части военной системы, а именно — порядка комплектования командного состава армии перед мировой войной: это тем более необходимо, что командный состав представляет ту среду и создает те условия, при которых является возможность или невозможность возникновения единства взглядов.
Командный состав, как известно, пополнялся у нас лицами, прошедшими через кадетские корпуса и военные училища, через юнкерские училища и военную академию.
Кадетские корпуса, существовавшие для нужд единой по духу и однородной по составу армии, делились у нас на особые разряды: столичные и провинциальные, на аристократические и неаристократические. Уже внешность таких корпусов подчеркивала их разобщенность, а по существу у них существовал разный режим, разные воспитательные методы, разные учебные системы и даже разные программы В аристократическом корпусе — снисходительные требования, мягкость отношений; обращалось больше внимания на воспитание; в других корпусах — казарменный режим, суровые требования.
Общим недостатком корпусов было то, что в эти учебные заведения часто попадали дети, у которых не было никакой склонности к военной службе, а это происходило вследствие того, что в корпуса определялись дети или по семейным традициям, или дети тех родителей, которые, часто помимо своего желания, должны были отдавать на воспитание в корпуса своих детей, не имея возможности воспитывать их в других учебных заведениях.
Это обстоятельство предопределяло судьбу ребенка и волей или неволей ему приходилось продолжать свою карьеру на военной службе, если бы даже в более зрелом возрасте он уже не чувствовал к ней влечения.
Но большим злом было то, что корпусный режим не способствовал развитию индивидуальности, свободной мысли и духа и связанной с ними инициативы, т.е. всех тех качеств, которые являются наиболее ценными в будущем командном составе. «Как лошадь, которую долго держали в темной конюшне, начинает слепнуть и пугаться каждого куста, так точно и наше военное юношество, тщательно опекаемое в корпусах и оберегаемое от всякой самодеятельности, становится таким неустойчивым в жизни, со слабо развитой инициативой». Таким образом, уже с юных лет среди большей части нашего командного состава подавлялись те нравственные качества, которые должны играть главную роль как в мирное время при образовании и воспитании войск, так и в военное время при вождении их на театре в. действий. Кроме того, разные режимы и методы, существовавшие в корпусах, не способствовали выработке единодушия и товарищества, необходимых для осуществления единства взглядов.
Могло ли быть иначе? Шел ли в кадетские корпуса воспитателями лучший элемент нашего офицерства и если шел, то делал ли он это по призванию? Ничуть. Напр., циркуляром по В.В. было дано указание не принимать в кад. к-са воспитателями офицеров не дворян. Это уже одно уменьшало качество офицеров для отбора лучшего элемента для столь ответственной роли, как воспитатель юношества. И шли на эти должности офицеры главным образом ради личных выгод, сопряженных с положением воспитателя, как то: ускоренное производство в подполковники и переход в строй, обгоняя своих товарищей по выпуску из училища и даже выше.
Попасть в корпус воспитателем было нелегко. Были большие очереди. Но что произошло потом, когда увеличили содержание строевым офицерам? Произошло то, что и следовало ожидать, когда воспитателями идут лица не по призванию, а ради личных выгод. Наплыв офицеров воспитателями в к. к-са сразу прекратился, и в печати начали бить тревогу: «Военно-учебные заведения переживают глубокий кризис со времени увеличения содержания строевым». Мог ли такой состав воспитателей повлиять благотворно на воспитание кадет в духе инициативы, самодеятельности, бескорыстия и товарищества?
Военные училища также не способствовали выработке в среде будущих офицеров единства взглядов и той спайки, которая должна была бы быть между офицерами всех родов войск.
Как и кад. корпуса, военные училища также разделялись на привилегированные и непривилегированные. Напр., в Николаевское кавал., Павловское и Александровское военные училища принимались лица, пользовавшиеся правом на поступление в кад. к-са, но и то не во все. Из этого числа были исключены кад. к-са: Николаевский, Омский, Донской, 2-й Оренбургский и Хабаровский. И только в 1913 г. приказом по В.В. № 140 статья 692 Св. В.П. 1869 была изменена и было разрешено поступать в вышеупомянутые училища лицам всех сословий. Но для комплектования нашего командного состава это разрешение уже накануне войны не имело значения по вполне понятным причинам.
Но кроме военных училищ был еще суррогат их: окружные юнкерские училища, переформированные в 1902 г. в 3 классные военные училища.
Помимо различного режима и воспитания, применявшихся в училищах, большим недостатком было то, что они не были объединены единой образовательной программой.
Я уже не говорю об окружных юнкерских училищах, куда поступали молодые люди, получившие аттестаты за 4 класса гимназии, но, даже будучи переформированы в 3 классные в. училища, не давали образования законченного среднего. Даже преподавание тактики не было поставлено одинаково.
«Занимаясь в конце минувшего столетия преподаванием тактики в училищах, я пришел к заключению, что это преподавание поставлено неудовлетворительно: не существовало соответственных программ курсов, учебников, системы. Все это происходило главным образом потому, что преподавателями являлись лица случайные, ради гонорара. Преподавание для них было делом второстепенным. Главное — служба. В результате каждый преподаватель тактики мог делать с юнкерами все, что ему вздумывалось: один готовил из них стратегов и не обращал внимания на усвоение собственно тактических познаний; другой требовал зубрения тактического катехизиса, часто им самим выдуманного; третий не любил тактических занятий. К тому же при полной неопределенности в постановке курсов тактики, как в стенах нашей Академии Ген. штаба, при схоластическом направлении всей нашей высшей военной школы, конечно, случайные преподаватели тактики в в. училищах не были в состоянии выработать какую-либо систему преподавания, а тем менее и соответствующие программы курсов и удовлетворительные учебники».
Только в 1913 г. были приняты меры для придания делу преподавания тактики в училищах более устойчивые формы. Разрешено было прикомандировывать к в. училищам офицеров Ген. штаба «в неограниченном количестве» на 4 года.
Из вышеизложенного видно, что единства школы и воспитания в русской армии не существовало.
А разница в образовании и воспитании вела к тому, что на пехоту, которая пополнялась главным образом полуобразованным контингентом, не только другие роды войск смотрели свысока, но даже среди пехотных офицеров, прошедших через разные училища, существовала рознь и отчужденность, что не могло содействовать развитию товарищества среди офицеров, так необходимого для выработки единства взглядов.
В германской армии уже давно поняли, что для творчества и для таланта необходима твердая почва в виде хорошего образования, которое служит единственным средством для формирования кадра начальников со средними способностями. Поэтому она и отличалась своим однородным офицерским составом. Напр., уже в войну 1870/71 гг. в германской армии было 95% офицеров с одинаковым военным образованием. «Наиболее строгие и однообразные требования предъявлялись в германской армии ко всем кандидатам на производство в офицеры, где им ставится в условие окончание курса гимназии, а затем военной школы». Французская армия в этом отношении занимала среднее место между германской и нашей армией. Напр., в 1870/71 гг. с законченным средним образованием во французской армии было 30% офицеров, в 1888 — 50% и перед мировой войной 57%. Чем однороднее первоначальная подготовка офицеров, тем легче применение мер к дальнейшему образованию их и подготовке к занятию высших должностей, а вместе с тем легче осуществление единства взглядов.
Военная академия. До 1871 г. офицеров, желающих получить высшее военное образование, было немного, так как строевые ком-ды находили, что практика лучше. Поэтому пришлось прибегать к вербовочным приемам, чтобы приманить в Академию слушателей. Но затем имена таких профессоров, как Леер, Драгомиров, Михневич и др., а вместе с тем и увеличение числа образованных офицеров в армии и выработанные преимущества по службе привели к тому, что число офицеров, желающих поступить в Академию, часто превышало в 8–10 раз число вакансий в Академии. Казалось бы, выбор мог бы быть сделан исключительный. Но и тут не было единства школы.
В то время как во все другие академии от поступающих офицеров требовалось окончание военного училища с законченным средним образованием, в Академию Ген. штаба, именно в ту академию, которая играет самую крупную и важную роль в жизни и деятельности армии, разрешался также прием офицеров, прошедших лишь окружное юнкерское или трехклассное военное училище, т.е. принимались офицеры без законченного среднего образовании. А путь, которым пришли к известному образованию, чрезвычайно важен для выработки мышления. «В каждом деле важно знание, знание сознательное и цельное; но есть еще кое-что важнее самого знания, это метод, путь, которым приобретено это знание, способствующий в большей или меньшей степени умственному развитию учащихся», — говорит Леер, не расходясь с Огюстом Контом, который также утверждал, что метод важнее самого учения.
Таким образом, уже с времени поступления в академию среди слушателей-офицеров находились лица, прошедшие систематическую школу и не прошедшие таковую, лица, владевшие иностранными языками и не владевшие ими, все это уже с самого начала вносило разногласие во взглядах и поступках, потому что единства школы не было.
Академия была также бессильна в течение 2 1/2 лет внедрить в среду слушателей-офицеров единство мысли, единство доктрины, основанное на живом изучении военного искусства, на развитии самостоятельного мышления и инициативы.
Уже Милютин, который бесконтрольно и властно распоряжался десятки лет вооруженными силами России, положил основание ужасному схоластическому направлению нашей высшей военной школы, которое чувствовалось и после Р.-японской войны. Кроме того, среди слушателей далеко не поощрялись попытки к самостоятельному мышлению. В 1900-х годах было много примеров, свидетельствовавших, что проявление самостоятельных взглядов даже в научных исследованиях было опасно для исследователя. Обычно слушатели дополнительного курса старались узнать, какого взгляда держатся оппоненты по разбираемому вопросу, и в соответственном духе разбирали тему. Многие «ловкие» выстаивали часами на лестнице перед профессорской с единственной целью пониже отвесить поклон и попасться на глаз профессору. И что удивительно: их замечали и отмечали.
Дальнейшая служба также не содействовала расширению волевых импульсов, а содействовала образованию приверженцев шаблонов с готовой фразой: «Чего изволите». или, я бы сказал, офицеров с единой военной доктриной данного начальника, в подчинении которого он служит.
Такова была общеобразовательная и военная подготовка будущего высшего командного состава русской армии, от которого зависит, по словам Леера, судьба будущих сражений.
Из вышеизложенного видно, что для единой по духу русской армии готовился командный состав с далеко не одинаковым образованием, т.е. не было единства доктрины в самой основе подготовки…
Армия также не была той школой, где будущий высший командный состав мог быть воспитан в духе единой военной доктрины.
После войны 1904–05 гг. было сформировано Главное управление Ген. штаба, т.е. специальный орган для подготовки армии к войне. Но за 8 лет существования Г.У.Г. штаба сменилось 6 нач. Ген. штаба. Очевидно, что при такой частой смене не могло быть единой руководящей мысли в проведении единой в. доктрины в армии.
Отсутствие единого руководства, нанесшее непоправимый вред армии, усилилось еще более тогда, когда были назначены разного рода инспекторы, работавшие каждый в своей области, не будучи регулируемы свыше.
Каждый командующий войсками в своем округе был полновластным хозяином и проводил свои взгляды на воспитание и обучение войск, вследствие чего получалось разнообразие чрезвычайное. Но что было общим явлением в армии, независимо от того, какой это был военный округ, это доктрина: «Если роты будут хороши, то и полки будут хороши». То есть доктрина совершенно ложная и чрезвычайно вредная и опасная и противоположная тому, чему учили Румянцев и Леер. И вот, проводя в жизнь вышеуказанную доктрину, весь высший ком. состав нашей армии начиная с нач-ков дивизий и выше неуклонно и настойчиво проводил обучение рот, эскадронов и батарей. И действительно, эти части работали на войне хорошо, но вырвать победу у пр-ка не могли, т.е. высший командный состав увлекаясь подготовкой вышеуказанных частей, совершенно забыл о собственной подготовке к современной войне.
В своем заключении о действиях 4-й армии Белой пишет «В общем, корпуса 4-й армии, собранные из трех различных округов, выказали в первых боях неумение вести операции крупного масштаба, требующие широкого кругозора командного состава и умения быстро разбираться в сложной обстановке». Но это было и в других армиях; мы все это хорошо знаем. А между тем мы имели богатейший опыт войны 1904/05 гг. Опыт, который подчеркнул все несовершенства нашей военной системы. В своем труде «Итоги войны» Куропаткин пишет на стр. 302: «Главными свойствами нашего высшего командного состава было отсутствие инициативы, неумение вести наступательный бой, недостаток настойчивости и равнодушие к соседу.
Но почему же это было?
Ответом на это может служить утверждение Мартынова, который в своем труде «Воспоминания о Р.-яп. войне» на стр. 235 пишет следующее: «Кого только не перебывало во главе больших войсковых соединений! Были и военные инженеры, которые, по выражению М.И. Драгомирова, до конца служебной карьеры не могли “рассапериться”, были и генералы из управления имениями, были и лица более известные миру изящных искусств, чем армии, мечту которых о белом генерале разбила ужасная действительность. Были и получившие образование дома, а воспитание на службе, нашел приют на ком. должности и генерал, который своими преступными распоряжениями привел в расстройство прекрасные войска. Словом, в большинстве на ком. должностях были люди случайные, которым чуждо было вести современную войну».
И вот, имея такой богатейший опыт, изменили ли нашу военную систему, чтобы в будущем подобные явления не повторялись. Ничуть! Можно насчитать сотни таких примеров из мировой войны, которые нисколько не уступят примерам из Р.-яп. войны. Но я их приводить не буду; это и не нужно. Я приведу некоторые цифровые данные, не затрагивающие отдельные личности, но обрисовывающие систему во всей ее полноте.
Ниже мы увидим, что после Р.-яп. войны все осталось почти по-старому. Вот список старших полковников 1913 г. Бывших гвардейцев ……….. 17% — 57 чел.
Генер. штаба …………….30% — 96 чел.
Строевые армейцы …………34% — 108 чел.
Остальные ……………..19% — 62 чел.
«Остальные» — это бывшие воспитатели, офицеры училищ, адъютанты окружн. штабов, делопроизводители, столоначальники, правители канцелярий, бывший пристав, уездный начальник и вице-губернатор, т.е. люди почти оторванные от строя и по своим благоприобретенным навыкам едва ли могущие внести в армию необходимое единство действий.
В 1914 году было произведено в полковники 125 чел. По образованию они разделялись на след. разряды: А. Общее образование: 1) Домашнее — 17,6%; 2) Низшее — 28% (слабое общ. обр. более 45%); 3) Среднее (кад. к-с) — 33,6%, граж. уч. зав. — 20,8%. Б. Военное образование: 1) Военные училища — 38,4%; 2) Юнкерск. училища — 61,6%.
Едва ли можно говорить о возможности единства взглядов при таком разнообразном образовании.
Для назначения на должности ком-рами пехотных полков в 1913 г. была установлена следующая пропорция: 1 — от гвардии, 3 — от Ген. штаба и 4 — от армии. Таким образом, в каждом из 8 пех. полков ком-ров полков с высшим военным образованием только 3, остальные 5 с разнообразной как общеобразовательной, так и военной подготовкой. Высшее военное образование не было в достаточной мере оценено при столь важном назначении, как назначение на должность к-ра пех. полка.
Вопрос назначений на командные должности лиц с высшим в. образованием несколько сглаживается при назначении на должности нач-ков дивизии. В 1912 г. нач-ков дивизий по числу дивизий состояло 94 чел. Из них: А. Пех. дивизий — 70: а) офиц. Ген. штаба — 48, б) артилл. — 5, в) пехот. — 17 (гвард. — 11, арм. — 5, сапер — 1). Б. Кав. дивиз. — 18: а) оф. Ген. Шт. — 14, б) гвард. — 3, в) арм. — 1. Б. Казач. дивизий — 6: а) Ген. штаба — 1, б) гвард. — 2, в) казач. войск — 2, г) пехот. из гвард. — 1.
Таким образом, мы видим, что, в то время как офиц. Ген. штаба было предоставлено командовать пех. полками в количестве не более 37 1/2%, нач-ками пех. дивизий состояло уже перед мировой войной около 70%. При существовании в нашей армии единой военной. доктрины уже наверно можно было бы рассчитывать на согласованность действий на войне, о которой писал проф. Михневич.
Но для того чтобы быть хорошим нач-ком, мало еще быть офицером Ген. штаба; необходимо иметь богатую практику в командовании строевыми частями, а этого, к сожалению, наша военная система не преследовала.
В то время как строевой ценз нач-ков дивизий, вышедших из пехоты, равнялся 22 годам, вышедших из Ген. штаба этот ценз равнялся в среднем 5–8 месяцам и случайно 4 1/2 годам.
Уклонились от командования: 1) ротою и эскадр. — 9,5%, 2) батальоном и дивизион — 28,5, 3) полком — 16%, 4) бригадою — 44%.
Из 63 офиц. Ген. штаба только 1/4 выполнила законный ценз; трое никакими пехотными частями не командовали. Из 10 нач-ков дивизий (8 пех. и 2 кав.) почти никакого строевого ценза не имеют. Если мы к тому же добавим, что каждый офицер Ген. штаба провел в штабах за чисто канцелярской работой 19–20 лет, кроме того, среди нач-ков дивизий из офиц. Ген. штаба не все бывшие пехотные офицеры, а самообразование по выходе из Академии у нас не было в почете, то сам собою напрашивается вывод, что наши нач-ки дивизий к командованию дивизиями в современной войне не были подготовлены и единства действий на войне ожидать от них нельзя было.
Положение еще более ухудшалось тем, что при назначениях на должности нач-ков пех. дивизий попадались и артиллеристы, и саперы, с образованием Инженерной и Юридической академий, а казачьей дивизией командовал даже пехотинец из гвардии, т.е. были назначения, напоминавшие эпоху Р.-яп. войны.
Командиры корпусов. «Никто, конечно, не сомневается в том, что во главе корпусов должны стоять самые способные, самые энергичные нач-ки, т.к. от военного глазомера и энергии их в значительной степени зависит судьба армий и ошибка одного из них может повлечь за собою самые нежелательные последствия».
Посмотрим, кто были ком-рами корпусов в нашей армии в 1912 г., за 2 года перед мировой войною. Всего корпусов в нашей армии было 37. Командовало кор-сами: офиц. Ген. штаба — 23 чел. — 62%, артиллер. — 4 ч., кавалер. — 5, пехотинцев — 5 (гвард. — 3, арм. — 1, сапер. — 1). Из этих данных видно, что высшему образованию уделено достаточное внимание, но строевой ценз ком-ров кор-сов из офиц. Ген. штаба весьма недостаточен. В то время как строевой ценз ком-ров кор-сов, вышедших из пехоты, равнялся 23 годам, из кавал. — 20 год., из артил. — 15 год., из Ген. штаба имели след. ценз: рота, бат-он, бригада (в среднем 6 лет, 6 мес., полк — 1 год, 10 мес., дивизия — 2 года, 9 мес.).
Из 23 ком-ров корп-сов командовали полком и дивизией 13 чел., остальные ускользнули. 10 ком-ров корпусов командовали полками: 7 мес., 14 мес. и 15 мес., дивизией никто не командовал.
Один ком-р корпуса, кроме роты и батальона, ничем не командовал. Каждый из них в среднем провел на штабных должностях 19 лет. Один ком-р корпуса из артиллеристов не командовал пех. дивизией.
Насколько была разнообразна строевая подготовка ком-ров корп-сов, настолько же разнообразна была и общеобразовательная и военная подготовка. Среднее образование: а) кадет. корпуса и воен. училище — 19 чел., б) воен. училищ. — 10, в) пажей — 4, г) домашнее образование — 4.
Средний возраст — 59 лет; самый молодой — 53 года и самый старый — 67 лет.
Еще одна характерная данная для оценки наших ком-ров корпусов — это разделение их по религиозному составу. Православных — 27, инославных — 10 (лютеран — 6, еванг. — 2, арм.-григ. — 1, магомет. — 1).
Подводя итог вышеизложенному, можно прийти к заключению, что наша военная система не дала нашей армии единую военную школу в узком смысле понимания этого слова, что наша военная система насыщала нашу армию чрезвычайно пестрым командным составом по своей подготовке и тем не обеспечила то единство действий, которое необходимо каждой армии для успешного ведения войны…
(Вестник военных знаний. 1933. № 2 (18). С. 8–13; № 3 (19). С. 20–27; 1934. № 1 (21). С. 21–27; № 2 (22). С. 20–24)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий