Единая военная доктрина

В последнее время все чаще и чаще провозглашается в нашей военной повременной печати лозунг «единства военной доктрины» и некоторые авторы возлагают на военную академию задачу выработки такой доктрины.
К сожалению, содержание статей провозвестников этой идеи исчерпывается общими местами, и трудно сказать, в каких конкретных формах единство доктрины разумеется авторами. Они говорят то об «единстве взглядов», объединяющем всю армию, против чего нельзя было бы возразить, если бы можно было бы поручиться за правильность этих единых взглядов; то об «единстве тактического языка», очевидно тоже полезном, так как никто не станет доказывать, что приказания следует отдавать через переводчика; то, наконец, об единообразии применения полевых и строевых уставов.
Если к этому добавить, что в упомянутых статьях предполагаемая будущая «единая военная доктрина» приравнивается к суворовской науке побеждать, примененной к современным условиям ведения войн, то остается только развести руками.
Суворов и… доктрина! Ведь это сопоставление белого с черным, дня с ночью, инициативы, силы воли и светлого ума с пассивностью, безволием и педантизмом!
Очевидно, сторонники единства военной доктрины говорят не о ней, не о неизменном, установленном для всех и всем прививаемом учении, так как слово «доктрина» если не на общетактическом, то на всех человеческих языках именно только и означает такое учение, а о чем-то другом, туманном и неопределенном. Как бы мы ни открещивались от идей австрийского гофкригсрата восемнадцатого века, но это туманное и неопределенное все-таки представляет опасность попасть на дорогу, по которой некогда столь печально и упорно шествовало это пресловутое учреждение.

Опасно самое слово «доктрина», и да спасет Бог нашу армию и от слова, и от содержащегося в нем начала ослабления воли и мысли каждого воина. Ведь считаться в живом деле всегда с доктриной, да еще с единой, т.е. обязательной для всех, от мала до велика, значит связывать себя по рукам и ногам, значит вопрошать, когда не время и не место для вопросов, согласны ли задуманные действия с велениями доктрины, и вводить сомнения и колебания там, где должны безраздельно господствовать решимость и твердость.
Меня прямо пугает насаждение «доктрины» в таком живом деле, как война, которая давала феерические картины блестящих побед там, где ярким светочем блистало искусство,талант, сдобренные соответствующей научной подготовкой и ничуть не стесненные пагубным во всяком живом деле доктринерством. Но сейчас же на светлом фоне таких великих страниц военной истории и рядом с ними вырисовывается мрачная картина австрийского доктринерства восемнадцатого столетия с его знаменитым упреком Суворову в том, что он побеждал французов в Италии не согласно с установленными для военных действий правилами, и с карикатурным вейротерским «die erste Kolonne marschiert».
Что такое доктрина? В конце концов, это все-таки есть стремление связать известными теоретическими условностям живое искусство, убить в нем дар небес — душу и регламентировать его такими не жизненными, а умственными формальностями, которые могут быть очень хороши в теории и всегда пагубны на практике. Доктринерство в живом деле — это никогда не удававшаяся попытка решить одно уравнение со многими неизвестными. Какими бы фразами ни окружать вопрос об единой военной доктрине, она не может влиться ни во что иное, как в пагубные рецепты; говорю пагубные, так как даваемые вне времени, пространства и обстановки, они иным чем-нибудь быть не могут. Я хотел бы поборников единства доктрины попросить привести мне хоть один пример в области живого искусства, к каковым, бесспорно, принадлежит и война, в котором единство доктрины помогало бы расцвету этого искусства, а не вводило бы его в рамку посредственной бездарности.
Возьмем хотя бы медицину. Кому же, как не Военно-медицинской академии, вырабатывать медицинские доктрины? И ежели бы такие были выработаны и было бы настойчиво приказано всему институту врачей проводить их в жизнь, то неужели же нашлись бы талантливые доктора, которые заурядно применяли бы их ко всякому пациенту, не сообразуясь с видоизменяющимися до бесконечности субъективными особенностями лечимого и его натуры, для которых как нарочно не найдется особливого рецепта в единой доктрине, выработанной высшим ученым медицинским учреждением. Наверное, врач талантливый, самостоятельный бросит единую доктрину и начнет врачевать страждущего так, как ему укажет свыше данный дар, окрыленный и обоснованный исследованием различных элементов медицины и развитый разумным изучением особенностей каждого пациента и средств, которые широкий опыт предшествовавших поколений указал на пользу страждущего человечества… Большинство же врачей, скованных единой доктриной, поступит гораздо проще: они на законном основании предписанной им доктрины без всякой ответственности будут отправлять своих пациентов в тот мир, где нет ни печали, ни воздыханий. Если единая доктрина недопустима даже в прикладной медицине, то что же сказать о нашем военном деле? лично глубоко убежден, что ни то и ни другое не было причиной нашей неудачной войны. Оно, разумеется, легче валить всю вину на наших учителей, но, право же, мы виноваты сами: наше невежество, наш халат и неумение вместе с нежеланием использовать тот большой материал, который мы получили от своих учителей.
Мне кажется, что мы в последнее время сильно увлекаемся ломкой всего старого и погоней за чем-то новым. И так как солидное новое создать трудно и не удается, то принимаемся за теории, которые могут свернуть на ложный путь нашу армию, начавшую с нервным напряжением ума, воли и сердца учиться, учиться и учиться на пользу своего родного дела…
Изучать военное искусство надо очень осторожно. Применение его в каждом частном случае требует разнообразного сочетания такой массы отдельных составных частей, материальных, духовных, что никакой точной регламентации оно не подлежит. Одни только познания и наука не могут сделать из нас хороших военачальников. Они расширяют военный кругозор, они знакомят с тем материалом, который мы имеем в руках, с той физической силой, которой будем наносить удар врагу. Но больше этого от военной науки и даже всей практики мирного времени ничего не требуйте, так как она ничего полезного не дает и в армию может войти только пагубное доктринерство.
Большое затруднение в изучении военного дела заключается еще в том, что настоящая практика, война выпадает очень редко. Современникам весьма трудно выяснить действительные причины побед и поражений. Они вполне естественно склонны преувеличивать все то, что было у победителя, и, особенно, все новое, бьющее в глаза; склонны устраивать чрезмерный культ поклонения этому новому, приписывать ему одному свершившуюся победу. В этом почти всегда пристрастном и одностороннем культе воспитывается армия в течение последующих десятков лет до новой боевой практики.
Истинные причины поражений большей частью кроются не в том, о чем много кричат. Найти их вообще трудно, так как для этого необходимо всестороннее, беспристрастное исследование всей войны, а не изучение и составление истории ее налегке по реляциям высших начальников.
И вот из вполне понятного желания избежать нового поражения с торопливостью начинают врачевать побежденного по наружным более видным признакам, не определив настоящим образом основу поражения. Такая горячка в лечении особенно велика, но и особенно страшна для армии, когда неудачная война совпадает в государстве с общей переоценкой ценностей, с некоторым сдвигом вековых устоев страны. Здесь возможно, что горячность дойдет до крайних пределов. Разрушить старое по силам многим, но в короткое время соорудить новое, хотя бы только не хуже прежнего, по силам далеко не многим. Гораздо безопаснее произвести хороший ремонт тому старому, которое хотят разрушать, если нет под рукой достойного величия задачи архитектора. «Лучшее — враг хорошего»; но не надо забывать и другую, более подходящую к вопросу о ломке армии поговорку: «Семь раз отмерь и один отрежь».
Да не подумает читатель, что я враг усовершенствования нашей армии, эволюционирования военного искусства в зависимости от новых факторов и на основании новых опытов и новых исследований. Напротив, все это очень и очень нужно, но к капитальной ломке уставов следует относиться весьма осторожно. Кафедра, книга, газета, беседы — вот те средства, которые безопасно для армии предназначены быть проводником новых идей; здесь даже самый односторонний взгляд и мнение принесут свою долю пользы. В устав же должно входить уже только перебродившее и всосавшееся в большинство армии. Это еще большой вопрос — устав ли должен вести армию или он должен следовать за ней…
Армия не нуждается ни в какой «единой доктрине», ни даже в «единстве взглядов», о котором пишут и говорят его приверженцы. Если «единство взглядов» — перевод французского «unites des vues», то это перевод не точный. Приведенное французское выражение означает не единство взглядов, а единство стремлений и целей, т.е. нечто совсем не похожее на единую доктрину.
Армия нуждается не в единстве доктрины, а в единстве воли, чувств и стремлений, базирующихся на широком образовании и непрерывной практике.
Победа, как истина. Она не так часто дается пытливому уму, как беззаветно жаждущему ее сердцу, и великой армией является не та, которую излишне сплотило единство учения, а та, в миллионах людей которой согласно бьются сердца.
Часть великих принципов военного искусства по существу своему понятна более сердцу, чем уму. Где же тут место для доктрины? Что она может дать герою, окрыленному стремлением, корни которого глубоко кроются в сверхсознательных тайниках человеческой души?
На какие конкретные вопросы может дать ответ доктрина? Можно ли, например, с несколькими эскадронами напасть на нерасстроенную дивизию пехоты? В иных случаях это будет бесполезная гекатомба (Балаклава), в других — залог победы (Кустоцца). Доктрина именно тем и опасна, что она дает основание для подобного рода вопросов в такое время, когда их вовсе не должно возникать. Неужели же мы опять хотим поставить себе за идеал регламентирование боевых порядков наподобие четырех порядков времен пятидесятых годов прошлого столетия, от которых пришлось отказаться после первого пушечного выстрела. Чем скорее забудется мысль создания единой доктрины, тем будет лучше. У военных наук есть много более серьезного дела, особенно при современных технических и экономических условиях ведения войн. Потрудимся над этим, а остальное «приложится». Смешно сказать, а у нас в настоящее время многие ведут тактические занятия, строго придерживаясь руководства немецкого полковника или французского генерала.
Бросьте, господа, мертворожденную идею, которая опасна еще и потому, что ее осуществление может создать в военной среде странную аристократию авторов и хранителей «единой доктрины», ее, так сказать, официальных представителей.
(Русский инвалид. 1911. № 280)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий