Еще по поводу доктрины

…Г. Доманевский, отвечая на первый свой вопрос, протестует против смешения доктрины с доктринерством. Было бы весьма приятно констатировать сознание такого различия, если бы опыт всех стран и народов и во всех отраслях духовной человеческой деятельности не доказывал, что приверженность ко всякой доктрине, т.е. к учению определенной школы, фатально вырождается в доктринерство… Полевой устав никоим образом не наука, не учебник. Он не учит, как действовать на войне, а помогает; в этом отношении его правильнее было бы приравнять к категории пособий; в данном случае это есть пособие для решения войсками разных задач на войне. Разница между таким пособием и излюбленными у нас в настоящее время иностранными пособиями заключается в том, что оно официальное и обязательное для всех, а потому должно быть составлено весьма деликатно и жизненно…

Автор требует одинакового понимания всеми явлений войны и боя, а несколько далее — даже одинакового для всех метода решения каждой боевой задачи. Он, увлеченный единой военной доктриной, как бы не замечает, что такие требования, в сущности, невыполнимы и если бы они были бы серьезно предъявлены армии, то превратили бы ее в пассивное стадо. Автор, являясь сторонником единого метода решения боевых задач, по невероятному недоразумению с убеждением повторяет слова покойного генерал-лейтенанта Леера о частном почине, являющемся ключом к разъяснению духа нынешней тактики. Где же место частному почину, если каждый обязан разрешать данную ему боевую задачу по одному и тому же методу?..
Чем дальше в лес — тем больше дров… Автор обратил свое благосклонное внимание на мои слова: «Суворов и… доктрина! Ведь это сопоставление белого с черным» — и, назвав их голословными, победоносно спрашивает: «Так что же, как не военная доктрина суворовская наука побеждать?»
Нет, не доктрина, а нечто другое. Неужели вы в приведенном вами же отрывке предписания Суворова не заметили, каким священным словом сам великий полководец назвал эту «науку»?
Победа деется не доктриной, а «таинством», тем великим священным подъемом духа, доступным в большей или меньшей мере лишь гениям и талантам, при котором взор проясняется, мысль окрыляется вдохновением, а воля напрягается до беззаветной решительности. Таинство есть дар высшей благодати, а не рассуждений, и восприять его могут ряды войск только под личным влиянием вождя. Суворов не посылал союзникам никакой доктрины, а послал человека (князя Багратиона), в котором признавал присутствие военной благодати, способной приобщить австрийцев к таинству победы. Смешно же, действительно, было бы думать, что Багратион был послан учить войска Бельгарда производству штыкового удара! Как жe нам, строевым начальникам, не кричать во все горло караул против насаждения в армии единой доктрины, если к тому же выработка этой доктрины будет передана в руки таких решительных людей, которые признают только свою непогрешимость и только себя оделяют правом работать идее.
Не в словах дело, но зачем же, приготовляя по секрету для армии, может быть, весьма вкусное пирожное, называть его в меню ядом?
Об единой доктрине я высказал все и в дальнейшие дебаты об этом яде живого военного дела вступать считаю бесполезным…
В последнюю войну мы узнали многих героев и небольшое число избранных талантов. Против такой аристократии, против открытия ей широкой дороги к отличиям и к руководящим ролям в деле воспитания и военной подготовки армии никто, кому дорога наша военная слава, возражать не будет. Но самозванная аристократия доктринеров, убежденных в своей непогрешимости и в своем призвании учить армию единой доктрине, поистине, не заслуживает ничего другого, кроме предостережения как по ее адресу, так и по адресу армии: не увлекайтесь громкими словами, не забывайте из-за них дела!
(Русский инвалид. 1912. № 7. С. 3–4)

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий