Истина одна

Неудачная война наша с Японией, а также последняя война с Германией и Австро-Венгрией, естественно, должны были вызвать брожение военной мысли и некоторый ее подъем, причем, между прочим, поставлено на очередь обсуждение вопроса о военной доктрине. Началось оно не очень гладко; высказаны мнения, в такой мере несогласованные и несогласимые, что представляется неясным самое понятие о доктрине и определение ее содержания.
Когда говорят, что военная доктрина есть «пророческий глас военного гения», то с этим невозможно согласиться потому, что гений составляет случайное явление в жизни человечества, а если его не будет, то не услышится пророческий глас и, стало быть, не будет доктрины, которая при данном условии становится также случайным явлением. Когда говорят, что «военной доктриной называется угол зрения, под которым понимается военная история и освещается ее опыт и поучение», то такое определение представляется расплывчатым, неясным и неточным. Когда говорят, что в военной доктрине нужно различать три момента и что первый из них есть «взгляд на войну данного общества и правительства, еще лучше всего народа, если он для этого дозрел. Соответственно этому взгляду будут и внешняя политика вестись, и строиться вооруженные силы (до экономики и воспитания детей включительно)», — то такое определение представляется слишком широким, так как захватывает области, не имеющие прямого отношения к доктрине. В буквальном понимании доктрина есть учение, военная доктрина, военное учение; но это определение слишком общее, а более частное состоит в том, что военная доктрина есть то или иное понимание интеллектуальными силами данного военного мира, сущности явлений войны и образа действий войск при различных их положениях.

Есть военные, отрицающие необходимость доктрины и почитающие ее не только бесполезной, но даже вредной, так как доктрина порождает доктринеров, то есть людей, прилепляющихся к доктрине, как слизняки к сырой стене, и утрачивающих способность из-за деревьев видеть лес. Несомненно, что доктрина, как и каждое человеческое установление, и способна, и склонна отставать от времени, терять жизненность и обращаться в рутину, но это вовсе не природа доктрины, не органическое ее свойство, а только свойство людей, ее исповедующих; лекарство же от болезни в том, что военная мысль неустанно работала и поддерживала доктрину на уровне современного состояния военного дела. Если же мысль слабеет и становится бездеятельной, то это опять-таки не вина доктрины. Несомненно и то, что доктрина в практическом ее приложении способна стеснять деятельность особо талантливых военных людей, но, как показывает опыт, такие люди всегда найдут выход, и они-то прежде всего способны обновить доктрину, так как ясно видят ее недостатки по отношению к данному времени.
Высказано такое положение, что необходимой предпосылкой должен быть расцвет русской военной истории, которая только и может произвести на свет русскую доктрину. Очень трудно стать на такую точку зрения. Для расцвета истории необходимо появление талантливых историков, а так как это дело чисто случайное, то и выработка доктрины относится на долю случая. Учитель у нас один: военная история вообще, военный опыт всех времен и народов, который дает достаточный материал для построения доктрины. Русской военной историей пренебрегать не приходится, но нет оснований, в силу которых нужно было бы только ею ограничиваться. Военная доктрина должна быть истиной для данного времени, а истина не нуждается в печати какой бы то ни было национальности, она космополитична. Поскольку военная доктрина будет установлена русской военной мыслью, она неизбежно станет носить некоторые отличительные особенности русского понимания и ума, и потому хорошо, если хватит сил выработать собственную военную доктрину, но если нет, то можно ее и заимствовать, так как лучше что-нибудь, чем пустое место. Пример: Япония, которая не могла выработать самостоятельную доктрину и целиком заимствовала ее у немцев, но прекрасно усвоила и умело применила к делу, так, что нам же пришлось учиться у японцев. Пока доктрина составляет достояние только более светлых умов данного военного мира, она висит в воздухе. Чтобы получить практическое значение, доктрина должна проникнуть всю толщу этого мира и найти выражение в повелительных требованиях войсковых уставов. Люди, отрицающие необходимость и полезность военной доктрины, должны отрицать и уставы именно потому, что они служат выражением доктрины. И действительно было бы хорошо заменить повременно отмирающие нормы уставов всегда жизненным и новым творчеством, но для этого нужно много творцов, а между тем они составляют только редкое исключение из общего правила. Хорошо уж и то, если в массе военной силы удается подготовить хороших ремесленников военного дела и в лучшем случае мастеров, на рядовое же творчество, составляющее особую способность духа, рассчитывать никак не приходится.
Итак, доктрина необходима, и притом единая, общепринятая доктрина, так как только при этом условии она может найти практическое выражение и перелиться в жизнь. В воздухе может носиться несколько доктрин, но должен быть сделан разумный выбор, ибо истина одна; в противном случае мы должны будем постоянно повторять вопрос скептика Пилата: «Что есть истина» и не признавать ни одной. А пока вопрос о военной доктрине находится в области обсуждения, нам необходимо тщательно разобраться в понятиях, тесно соприкасающихся с этим вопросом, понятиях о знании и умении, о воспитании и образовании, о разуме и воле с тем, чтобы правильно определить их взаимоотношения. Только при этом условии мы в состоянии будем правильно ссылаться на авторитет таких учителей военного дела, как Суворов, Драгомиров. И тот и другой не придавали особого значения доктрине и ставили в первую голову неизменные свойства человеческой природы, психологию. В частности, Драгомиров, вдохновляясь суворовской «наукой побеждать», постоянно повторял, что военное дело не столько умовое, сколько волевое. Разум в каждом положении войск подсказывает тысячи решений, но выбрать нужно одно, и если оно даже далеко не лучшее, то энергия исполнения все же способна дать великолепные последствия. Поэтому Драгомиров, как в свое время и Суворов, ставил на первый план не обучение войск, которое дает знание и умение, а их воспитание, которое образует характер. Условия, в которых приходилось действовать Драгомирову, не давали ему возможности применить выработанные им приемы воспитания в полном объеме, но достаточно известно, что он неизменно настаивал на необходимости систематически приучать войска к постоянной опасности и к подавлению вполне естественного, но опасного в военном деле чувства самосохранения.
В заключение несколько слов по поводу высказанного мнения о том, что должна быть выработана непременно русская военная доктрина на основах русской военной истории. Неясно, что нужно разуметь под русской военной историей: есть ли это история войн, веденных Россией, или же это военно-исторические труды русских историков. Во всяком случае, возьмем для примера целое столетие, с 20-х годов прошлого века и до настоящего времени. За этот долгий промежуток были войны 28–29 гг. в Турции, 30–31 гг. в Польше, 1849 г. в Венгрии, Крымская война, 1877–78 гг. с Турцией, война Японская и, наконец, последняя война с Германией и Австро-Венгрией. И все эти войны дают только отрицательные образцы применения военного искусства с нашей стороны. Оно, конечно, очень поучительно знать, как не следует действовать на войне, но не мешает иметь в виду и положительные образцы применения военного искусства, а их приходится искать вне России. Если же под русской военной историей разуметь труды русских историков, то за указанный промежуток времени затруднительно указать хотя бы одно талантливое исследование, подписанное русским именем. Значит, так или иначе, а приходится искать основ для доктрины вне пределов России.
(Военное дело. 1920. № 10. С. 291–293)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий