Между двух войн (1905–1914 гг.)

За отправную точку этого периода между двух войн следует принять манифест 17 октября 1905 года о народном представительстве, исторгнутый у Имп. Николая II новопожалованным (за Портсмут) графом Витте и Вел. Князем Николаем Николаевичем. Это народное представительство воплотилось весной следующего 1906 года в Государственной Думе — избранной не по профессионально-деловому признаку, а по партийно-политическому, подобно существовавшим в то время в Европе парламентам, где несколько десятков идеологов, большей частью профессоров и адвокатов, — имели претензию представать десятки миллионов земледельцев и ремесленников.
Эта «первая» Дума собралась в апреле 1906 года, но оказалась настолько анархической, антигосударственно настроенной, что ее пришлось в спешном порядке распустить. Столь же русофобской и антигосударственной оказалась и «вторая» Дума 1907 года. Лишь в 1908 г., когда революционный угар начал идти на убыль, удалось избрать сколько-нибудь государственно мыслящую «третью» Думу, уступившую в 1912 г. место «четвертой». На этом опыт русского парламентаризма и закончился — «пятой» Думы так и не было.
Дума выдвинула много хороших ораторов, но ни одного государственного человека. Участие ее в управлении Государством было очень ограниченным. Правительство продолжало комплектоваться представителями сановного мира и не было ответственно перед Думой. Эта последняя превратилась бы в огромный клуб всероссийской оппозиции, по камертону которого шло почти что целиком все русское общество.
О настроениях русского Общества мы уже упоминали. Жестокая его война с Правительством, которая собственно и составляла все содержание «внутренней политики» России, чрезвычайно обострилась на рубеже девяностых и девятисотых годов. Очагами и цитаделями борьбы Общества — борьбы антиправительственной по форме, антигосударственной по существу — стали университеты и земства. Установка их в период, предшествовавший вспышке 1905 г., была радикально-демократической — чем дальше, тем все более с революционным оттенком. К этим двум очагам прибавился третий — фабрично-заводской. Требования рабочих, добивавшихся элементарной социальной справедливости, носили вначале чисто профессиональный характер, чуждый всякой «политики». Но Императорское Правительство, испытывавшее какой-то слепой страх перед «социалом», усмотрело в этом только «крамолу». Оно отбросило русский рабочий класс в стан проповедников марксизма, и он вступил на путь революционно-социалистический. Это было едва ли не самой большой ошибкой правительства Имп. Николая II. Русские рабочие составили самую активную, сплоченную и озлобленную из оппозиционных групп.

Основоположником русского марксизма был социолог Петр Струве. Он перевел на русский язык (в 1898 г.) «Коммунистический Манифест» и положил начало всероссийской коммунистической партии, мечтая «выварить русского мужичка в фабричном котле» и превратить Россию в одну большую коллективистическую фабрику. Упомянутая «в.к.п.» вначале именовалась «российской соц.-дем. рабочей партией», но на партийном съезде в Лондоне в 1902 году произошло ее разделение на меньшевиков и большевиков. В то время, как рабочий класс подвергался обработке марксистов, умеренных или интегральных, — крестьянская масса обрабатывалась социал-революционерами, преемниками «народовольцев» 60-х и 70-х гг. Аграрная программа с.-р. была построена на использовании исконной ненависти крестьянина к помещику. Политическая программа их проповедовала индивидуальный террор, как способ воздействия на власть, причем, в отличие от интернационалистов с.д. не чуждались известной национальной установки.
В земствах влияние с.-р. было довольно ощутительным. Но основной тон там давали умеренно-либеральные течения, воплотившиеся в «’партию народной свободы» или «конституционно-демократическую». Серьезных политических группировок «справа» в государственно мыслящих и национально настроенных кругах не существовало. Подводя итог русской либерально-революционной общественности, мы можем ее политические методы характеризовать партийностью и доктринерством.
Партия и партийная программа представляли для нее святую святых. Русский «общественник» — все равно, к.-д., с.-р., с.-д. или большевик — твердо верил в непогрешимость своих партийных догматов. Вне партии для него ничего не существовало. Но партия служила интересам страны, а страна должна была служить интересам партии. Если программа расходилась со здравым смыслом и требованиями жизни, то виноват был здравый смысл и требования жизни. Партийная же программа при всех обстоятельствах оставалась непогрешимой.
Доктринерство общественности вытекало из ее неопытности в государственном строительстве. Все свои познания в этой области она черпала из иностранной парламентской практики, наивно считая западноевропейский парламентаризм верхом совершенства и мечтая подогнать под те же образцы и Россию. Во всеоружии своих теоретических познаний передовая русская общественность сгорала властолюбием. Она рвалась к власти — на смену «отживающему самодержавию», дабы применить эти теории на деле. Никто из этих самонадеянных доктринеров не сомневался в возможности и даже легкости управления громадной страной по самоучителю, к тому же заграничному.
Урок 1905 года прошел бесследно для Правительства. Паническая его растерянность сменилась излишней самоуверенностью. Победив благодаря Армии революцию, Правительство было убеждено, что революция больше никогда не повторится. Все его помыслы были поэтому направлены не на плодотворные преобразования, а на мелочную борьбу с общественностью. Отсюда — десятилетняя война Правительства с Думой, война, закончившаяся трагической гибелью обеих сторон и погубившая вместе с ними прекрасную, пусть и несовершенную, Петровскую Империю.
В глазах страны Правительство само предоставляло общественности как бы монополию на прогресс. Полное его бездействие в социальной области истолковывалось как бессилие и неспособность. Правительству надо было не дрожать перед «социалом» и не считать его «крамолой», а смело овладеть им, провести широкую в государственном масштабе реформу как в области рабоче-профессионального, так и аграрно-крестъянского законодательства.
Ничего в этом смысле сделано не было. В области рабоче-профессиональной деятельность Правительства выразилась нулем. В области аграрной политики дело ограничилось выделением желающих «на отруба» — половинчатой реформой, предпринятой кабинетом Столыпина (отчасти против воли самого Столыпина). Эту «столыпинскую» реформу следует считать отрицательным явлением: она чрезвычайно обострила социальную рознь русской деревни. Со всем этим «отруба» и вообще забота о крестьянстве были. значительным шагом вперед в сравнении с чисто меркантильными воззрениями предшественника Столыпина — Витте, смотревшего на русское крестьянство лишь как на материал для образования фабрично-заводского пролетариата.
Столыпин был убит в 1911 г. Человек весьма умный и очень волевой, он все же не являлся таким государственным гением, каким многие желали его потом представить. Со всем этим в его лице Император Николай Александрович лишился единственного способного к творчеству государственного деятеля.
Убитого Столыпина заменил Коковцев, управлявший до того финансами страны, посредственный политик. Всю свою политику Коковцев строил на двух китах — бросовом экспорте и внешних займах. «Дампинг» вел за собой обнищание, внешние займы отдавали Россию в политическую и военную кабалу. Вместе с тем, это была линия наименьшего сопротивления, которая вела к блестящему, пусть и чисто внешнему, показному «благополучию». Историк очень скептически отнесется к «эпохе небывалого экономического расцвета России». Этот «небывалый расцвет» был построен на песке и ни на чем реальном не основан. Он не отвечал ни экономическому благосостоянию населения, ни — самое главное — политическому положению страны. Экономика дочь Политики — Политике принадлежит главная роль. Хорошая экономика при плохой политике — лишь опасный мираж. И лишним доказательством этого основного государственного закона — подчинения экономических явлений явлениям политическим — служит упомянутый «небывалый экономический расцвет». Он исчез бесследно, рассеялся как мираж (каковым и был) при первом выстреле на прусской границе. На песке можно выстроить красивое здание, но от этого здания нельзя требовать ни прочности, ни долговечности.
Последние годы перед великой катастрофой были красивыми годами. Россия внешне как бы оправилась от недавних потрясений. Возрождались блеск и обаяние эпохи Александра III. В 1912 году торжественно было отпраздновано столетие Отечественной. войны, а в 1913 с еще большим блеском прошли Романовские торжества. Первый из этих юбилеев — столетие изгнания двадесяти язык — надлежало бы почтить открытием тайны Федора Кузьмича: престиж Династии поднялся бы в стране на огромную высоту. А ко второму юбилею — трехсотлетию Дома Романовых и подвигу святителя Гермогена — должно было раскрепостить Церковь и восстановлением Патриаршества положить предел духовному оскудению России. Но ни того, ни другого сделано не было.
Оглядываясь на государственных деятелей той эпохи, мы видим в них те же качества и недостатки, что и в манчжурских военачальниках, и немудрено: те и другие были членами того же общества, сынами того же народа, деятелями той же эпохи — эпохи великого духовного оскудения. Те и другие разменивались на мелочи — пассивно «отсиживались» вместо того, чтобы самим захватить инициативу событий. «Кругозору ротного командира» на верхах армии соответствовал «кругозор столоначальника» на верхах правительственной иерархии. Одинаковые причины влекут за собой одинаковые последствия.
Девять лет, прошедшие от Портсмутского мира до Сараевского убийства, составляют важную эпоху в жизни Русской Армии, проделавшей большую работу за этот краткий промежуток времени.
Жестокий урок Японской войны сказался двояким образом в душе Армии — ее офицерском составе. Главная его масса — средние и младшие начальники — с рвением принялась за возрождение подорванной русской военной мощи, быстро и плодотворно проработав весь горький опыт потерянной кампании. Старший же командный состав был глубоко потрясен и подавлен военной катастрофой: устои, казавшиеся незыблемыми, разрушились, переучиваться было поздно…
Таким образом, в то время, как в толще Армии — на ее низах — шла стихийная творческая работа и здоровая кровь военного организма удивительно быстро затягивала раны, бывшие столь ужасными, — на верхах российской вооруженной силы наблюдались упадок духа, уныние, шатания и колебания.
Период с 1905 по 1914 г. составил две совершенно отдельных эпохи: «великокняжескую» (1905–1908) и «сухомлиновскую» (1908–1914) — по главным деятелям, «анархическую» и «бюрократическую» — по методам этих главных деятелей.
Великокняжеская эпоха. По мере того, как на манчжурском небосклоне закатывалась звезда Куропаткина — в Петербурге все более крепло влияние Великого Князя Николая Николаевича, занимавшего в то время пост Ген. Инспектора Конницы.
Порывистый и чрезвычайно резкий, Великий Князь производил впечатление человека волевого. Но впечатление это было чисто внешнее: ему как раз недоставало именно силы воли и он всецело находился во все времена во власти своего окружения. Интересы же этого окружения далеко не всегда совпадали с интересами России и Царствовавшего Дома (достаточно сказать, что им был выдвинут Распутин, нанесший столь жестокий удар престижу Династии). Лояльность Престолу самого Великого Князя в тот период сомнению еще не подлежала.
Великий Князь был знатоком Конницы, дилетантом в Стратегии и совершенным профаном в Политике. Под его настоянием (в первый раз угроза самоубийством, во второй раз «коленопреклонение») Император Николай Александрович предпринял два роковых шага своего царствования — учреждение Государственной Думы и отречение от Престола.
В июне 1905 года, еще во время войны с Японией, по мысли Великого Князя и под его председательством, был учрежден Совет Государственной Обороны — центр, предназначавшийся для «объединения управления Армией и Флотом, равно как и согласования всех ведомств, сопряженных с работой по государственной обороне». В Совет Гос. Обороны вошли министры всех этих ведомств, Н-к созданного только что Главного Управления Ген. Штаба, инспектора всех родов оружия и много других лиц — членов Гос. Совета, сенаторов и т.д.
Военное Ведомство было разделено на собственно Военное Министерство, которому оставлена административная часть, и Главное Управление Ген. Штаба, образованное из Ученого Комитета Гл. Штаба, пополненное чинами различных окружных штабов и получившее полную автономию на образец германского «большого ген. штаба». В Гл. Упр. Ген. Штаба была передана вся ген. квартирмейстерская часть.
Автономия Ген. Штаба разгружала Военного Министра и выправляла один из многочисленных дефектов милютинской организации. Однако, копируя германскую систему, наши реформаторы проглядели существенную ее часть: наличие «военного кабинета» кайзера, где было сосредоточено заведывание личным составом. У нас же личный состав был оставлен в ведении Министра.
На пост Н-ка Ген. Штаба был назначен ген. Палицын — бывший до того долголетним сотрудником Вел. Князя Николая Николаевича в должности н-ка штаба ген. инспектора Конницы, человек широкой военной культуры (хоть и позитивистско-рационалистического толка). Должность Военного Министра, по назначении ген. Куропаткина на Дальний Восток, занимал безличный ген. В.Сахаров, а в 1906 г. на этот пост был назначен отличный администратор ген. Ридигер.
Расстроенная неудачей дальневосточной войны русская вооруженная сила едва не была дезорганизована окончательно хаотическим многоголовым управлением. Начальник Ген. Штаба и Военный Министр, Генерал-Инспекторы и Командовавшие войсками Округов, игнорируя друг друга, слали противоречивые распоряжения, превращали уже существовавший разнобой в какое-то столпотворение 1. В частности, Ген.-Инспекторы родов оружия совершенно не считались с Командовавшими войсками, давая указания, сплошь и рядом шедшие вразрез с системами и порядками, принятыми в данном Округе.
Совет Государственной Обороны — многоголовый анархический организм — оказался совершенно не в состоянии справиться со своей сложной и ответственной задачей. Заседания этого разношерстного Ноева Ковчега носили характер совершенно сумбурный Ясно сказалась вся абсурдность одновременного существования двух взаимно друг друга исключавших систем: старой — «военно-окружной» и новой — «автономной», на псевдогерманский образец. При таких обстоятельствах не только нельзя было воссоздать заново русскую военную мощь, но нельзя было и сохранить остатки прежней. Единственными положительными мероприятиями этого периода были разделение людей запаса на два разряда (в 1906 г.) и восстановление в декабре 1907 г. исторических наименований и форм кавалерийских полков. Наконец-то была ликвидирована тлетворная и нелепая сухотинская реформа 1882 года.
Срок службы в пехоте был в 1906 г. с 4 лет сокращен до 3.
Положение Армии было очень тяжелым. Она вынуждена была растрачивать накоплявшиеся силы на борьбу с беспорядками. Утомительная караульная служба изматывала войска, препятствовала их обучению. В русско-японской войне принимала участие треть Русской Армии. Эта треть воевала за счет оставшихся в России двух третей, поглотив все их запасы — в частности артиллерийские парки. Восстановить их к моменту конфликта с Австро-Венгрией — зиме 1908–09 гг. не сумели. Совет Государственной Обороны не смог дать ни одного конкретного указания в области, которой должен был ведать. В результате учреждение это в конце 1908 г. было распущено, а Н-к Гл. Упр. Ген. Штаба Палицын заменен ген. Сухомлиновым, командовавшим до того войсками Киевского Округа. Сухомлиновская эпоха. Человек не лишенный способностей, ген. Сухомлинов отличался властолюбием и вместе с тем поразительным легкомыслием. Своей бодростью и неизменным оптимизмом он нравился Государю и импонировал ему.
Сухомлинов всегда был в натянутых отношениях с Вел. Князем Николаем Николаевичем. С крушением Совета Гос. Обороны и выдвижением Сухомлинова вражда между этими двумя одинаково властолюбивыми и одинаково завистливыми людьми перешла в открытую ненависть. На фоне этой зависти и борьбы двух течений — поверхностно новаторского великокняжеского и ретроградно-бюрократического сухомлиновского — и прошли для Русской Армии последние пять лет перед мировой войной.
В марте 1909 года после драматического совещания министров в Царском Селе Военный Министр ген. Ридигер должен был подать в отставку и на место его был назначен ген. Сухомлинов. Став во главе Военного Ведомства, ген. Сухомлинов сделался полным хозяином российской вооруженной силы, т.к. еще за несколько месяцев до того, по его предусмотрительному ходатайству, Гл. Упр. Ген. Штаба было подчинено Военному Министру и положение сделалось опять тем же, что от Милютина до 1905 года.
В период 1909–10 гг. ген. Сухомлиновым был произведен ряд важных реформ. Как бы к ним ни относиться, следует признать, что новый Военный Министр оказал Русской Армии огромную услугу, выведя ее из той анархии и маразма, в котором она пребывала. До прихода Сухомлинова было дезорганизованное вооруженное бессилие, с приходом Сухомлинова стала организованная вооруженная сила (пусть и далекая от совершенства).
Основными предпосылками сухомлиновских преобразований были следующие положения: упрощение организации, усиление материальной части, проведение территориальной системы, сосредоточение внимания исключительно на полевых войсках в предвидении скоротечного характера будущей войны.
Упадок духа, ставший характеризовать наши военные верхи после Японской войны, побудил еще предшественников ген. Сухомлинова отодвинуть вглубь Западной России наше стратегическое развертывание. Эти идеи воплотились ген. Сухомлиновым в т. наз. «19-м расписании» 1910 г., по которому Передовой театр (Варшавский В.О.) отдавался врагу без боя. Благодаря этому становилась ненужной продуманная Милютиным, Тотлебеном и Обручевым система крепостей. Лишенное своей души — наступательного духа, — русское стратегическое развертывание лишалось и своего бетонного костяка. Еще в конце зимы 1909 г. ген. Сухомлинов предложил полное упразднение крепостей. Проект этот встретил сильное противодействие и в последующие годы привел к компромиссу, одни крепости упразднялись, другие оставлялись. Это половинчатое решение приводило к дезорганизации стройную нашу крепостную систему.
1910 год ознаменовался важными мероприятиями. В этом году были упразднены все резервные войска и крепостная пехота…
Все округа, за исключением польско-литовских — Варшавского и Виленского, мусульманского Среднеазиатского и малолюдного Приамурского, включены были в территориальную систему, по которой каждый полк имел свой определенный округ комплектования. Старая и слишком сложная милютинская система не успела полностью осуществиться до мировой войны, а во время войны была вовсе заброшена. Наконец, в том же 1910 г. было предпринято изменение дислокации войск и 5 пех. и 1 кав. (5-я) д-ии отправлены с западной границы во внутренние Округа (V к-с и новая 46-я п. д-ия из Варшавского в Московский Округ, XVI к-с из Виленского в Казанский). Этим мероприятием ген. Сухомлинов порывал с установившейся за полстолетия системой, по которой главная масса наших войск содержалась в двух северо-западных округах для наступательных операций против Германии. Милютин сосредоточил там две пятых всей Армии. Его преемники еще более усилили эти округа, еще совсем недавно, при Сахарове, с Закавказья в Брест была направлена 38-я п. д-ия.
Профанам, русским и заграничным, было объяснено, что переброска войск с Вислы и Немана на Волгу предпринята для того, чтобы «приблизить войска к районам их комплектования». Очевидная несообразность этого объяснения не могла не броситься в глаза. В действительности здесь решающими были два соображения. Во-первых, создать в Казанском Округе резерв в 5 дивизий XVI и XXIV к-сов на случай войны с Японией либо Турцией. Во-вторых, стремление Столыпина иметь под рукой войска на случай беспорядков в Центральной промышленной области и Поволжья. Во Франции это мероприятие, бывшее чисто русским внутренним делом, вызвало бурю негодования и даже дипломатические шаги («ослабление германского фронта»): доказательство того, что уже в 1910 г. Российская Империя вполне суверенным государством больше не являлась…
Вообще же преобразованиями 1910 года мы копировали внешние формы германской организации, не постигнув в то же время ее смысла, не уразумев тех предпосылок, что заставляли Германию принять определенный тип армии. Вся германская организация была рассчитана на нанесение молниеносного удара (как к тому побуждали Германию политические, географические и вытекавшие оттуда стратегические обстоятельства). Немцы сознательно готовились поэтому ко кратковременной войне: затяжная война была для них гибельной. Мы ничего этого не поняли и принялись вслед за немцами повторять, что «будущая война будет скоротечной». Между тем, только что закончившаяся война наша с Японией, затянувшаяся на полтора года, характеризовавшаяся многомесячными периодами позиционной борьбы, давала нам богатый материал для размышлений. Вся беда была лишь в том, что мы так и не решались думать собственным умом и предпочитали — по столетней привычке — затверживать механически чужие слова.
Русская военная мысль этого короткого, но знаменательного периода характеризовалась тремя мировоззрениями.
Первое — официальное и господствовавшее — было продолжением умственного застоя послемилютинского периода — обскурантизма Ванновского и материализма Куропаткина. К нему примыкали как большинство старших начальников, оказавшихся неспособными воспринять свежий опыт войны, так и значительное число карьеристов, вполне разделявших мнения начальства и быстро восходивших за это по служебной лестнице. Это рутинерское мировоззрение поощрялось и насаждалось Сухомлиновым. Имена генералов Жилинского, Рузского, Н.И. Иванова характеризуют его «корифеев», имена же полковников В. Данилова и Бонч-Бруевича — его восходящие светила.
Игнорирование военной науки рутинерами вызвало резкую, хоть в общем и поверхностную реакцию. Возглавляли ее ген. Щербачев (н-к Академии), полковники Головин, Свечин и ряд других способных и даже талантливых представителей нашей военной профессуры. Их прозвали «младотурками» за напористость их новаторских стремлений. Движению сочувствовал Вел. Кн. Николай Николаевич, влияние которого было в этот период на ущербе. «Младотурки» стремилась извергать нашу отсталость равнением по современным иностранным образцам. Их учение состояло, в общем, из смеси французских и германских доктрин (с преобладанием последних). Иными словами, они светили не своим светом, а отраженным чужим. Мольтке и Шлихтинга равняли Ланглуа и Фошем, полученную смесь сдабривали «прикладным методом» и получали таким образом «русскую» военную доктрину.
«Младотурецкое» движение встретило яростный отпор господства обскурантов. Борьба закончилась полным разгромом Академии Сухомлиновым в 1913 г., смещением крамольных профессоров и запрещением думать иначе, чем по раз навсегда установленному казенному шаблону. «Младотурки» были загнаны в подполье, но идеи их постепенно стали захватывать все более широкие круги. Сами по себе эти идеи особенной ценности не представляли, будучи лишь компиляциями иностранных рационалистических доктрин. Однако, в сравнении с царившей официальной косностью, и они были огромным шагом вперед. А главное, они давали известный научный метод, существенно расширяли кругозор. Профессора — «младотурки» сильно способствовали поднятию уровня офицеров Ген. Штаба выпусков 1908–14 гг. — выпусков исключительно ценных по своему качеству и столь ожививших войсковые штабы мировой войны.
Более ценной в идейном и научном отношении явилась третья группа — «классиков» — сторонников возрождении русского национального военного искусства. Первыми указали на эту основную особенность национальности военного искусства ген. Мышлаевский и полк. Баиов. Реакция «классиков» была глубже и осмысленнее реакции «младотурок»: это были основоположники определенной военной философии, а не только талантливые пересказчики иностранных доктрин. «Классики» чувствовали необходимость возродить русское военное искусство на русских же основаниях. Путь их был более трудным, нежели «младотурок», бравших хлесткими и модными лозунгами.
К началу мировой войны официальное рутинерство еще крепилось, но если не дни, то, во всяком случае, годы его были сочтены. На смену мертвой воде должна была явиться вода живая: ближайшее будущее было за «младотурками», дальнейшее — за «классиками».
Памятником отжившего, но не желавшего уходить рутинерства остался Полевой Устав 1912 года, составленный ген. Рузским и полк. Бонч-Бруевичем (причем главную роль играл этот последний). Устав этот не заслуживал бы упоминания, если бы ему, вернее, идеям, которые он выражал, Русская Армия не была обязана кровавыми неустойками во встречных боях августа 1914 года, позоров Брезин и Горлицким разгромом.
Характерной особенностью Устава 1912 года (заменившего «драгомировский» Устав 1901 г.) было прежде всего нарочитое игнорирование встречного боя. Все операции классифицировались на «наступательные» либо «оборонительные»… При ведении «наступательного» боя уделялось излишнее внимание тщательному выяснению обстановки (вообще в маневренном бою невозможному) и сказывалось стремление руководиться действиями противника. Первое влекло к потере времени, ослаблению энергии: проволочкам и трениям при отдаче, передаче и выполнении приказаний. Второе грозило подчинить наши действия воле неприятеля. В оборонительном бою главная роль отводилась передовой линии, которая и насыщалась войсками. О маневрах из глубины и в глубину, о маневренном резерве не давалось и понятия: ничего не делалось для сообщения эластичности боевым порядкам крупных соединений. Вместо того, чтоб быть гибкими и упругими, как сталь, они были тверды, но хрупки, как чугун. Поражение передовой, насыщенной войсками линии легко принимало размеры катастрофы. Ясной идеи сосредоточения главных сил — решающего кулака — на главном направлении отнюдь не проводилось — как не проводилось идеи сосредоточения массивного огня — «огневого кулака». Наконец, Уставом не была изжита «куропаткинская» страсть к отрядной организации: он допускал «отряды» при условии, однако, быть им «силою не свыше корпуса».
Главным пороком русской стратегической мысли было какое-то болезненное стремление действовать «по обращению неприятельскому». Задачи ставились не так, как того требовали наши интересы, а так, как полагали вероятнее всего будет действовать противник. Отказ от самостоятельного мышления вел к отказу от инициативы, подчинению воле неприятеля, переоценке врага, недооценке в то же время наших сил. Все вместе приводило к упадку духа, необоснованным страхам, шатанию мысли — словом, ко всему тому, чем действительно характеризовалась деятельность наших тогдашних военных верхов (особенно в планах стратегического развертывания). Объяснением всех этих человеческих слабостей могло служить одно лишь олово, «Мукден». Недавний разгром наложил свой печальный отпечаток на души старших начальников — они так никогда и не смогли вполне отбиться от психологии побежденных. Принимая во внимание ригоризм производства по старшинству (столь гибельный при подборе старших начальников), можно было допустить, что освежение и моральное оздоровление нашего высшего командного состава смогло бы наступить не ранее 1920–25 гг., когда наша Армия смогла быть возглавленной деятелями, ее достойными.
Должность Н-ка Гл. Упр. Ген. Штаба при ген. Сухомлинове замещалась людьми незначительными, не способными стать соперниками властолюбивому министру. Способный и культурный ген. Мышлаевский был сразу «сослан» на Кавказ. Его заменил трудолюбивый Гернгросс (к-р XXIV арм. к-са), а Гернгросса — «человек в футляре», мелочный столоначальник — ген. Жилинский (б. н-к штаба Наместника адм. Алексеева, а затем к-р X арм. к-са). Ген. Жилинский пробыл во главе Ген. Штаба с 1911 по 1914 г., принял в этой должности ряд легкомысленных и непродуманных обязательств в отношении союзницы Франции и «по своему желанию» был назначен на ответственнейший пост к-щего войсками Варшавского Округа (т.е. главнокомандующего «германским» С.-З. фронтом). На место ген. Жилинского был назначен «сухомлиновский» Н-к Академии — ген. Янушкевич — скромный профессор военной администрации, никогда ничем, даже батальоном, не командовавший и получивший этот новый пост столь же неожиданно, как и свой предыдущий. Должность Ген. Квартирмейстера все это время занимал полк., затем ген. Ю. Данилов («черный» — в отличие от другого, «рыжего» Данилова). Он явился главным автором плана нашего стратегического развертывания.
Вел. Кн. Николай Николаевич сохранил за собой пост главнокомандующего Гвардией и СПБ Военн. Округом (в военное время — главнокомандующий 6-й отдельной армией). Он довел боевую подготовку своих войск до большого совершенства, пригласив сюда многих отличившихся в Манчжурии начальников (как генералы Лечицкий и Леш стал вверять гвардейские полки выдвинувшимся на войне командирам — армейцам). Ежегодный Красносельский лагерный сбор давал определяющую ноту тактической подготовке всей Русской Армии: здесь испытывались все технические новинки, составлялись и исправлялись на местности всевозможные наставления и уставы, тут, наконец, формировался тактический глазомер и командный навык тех многочисленных Гвардии полковников, что ежегодно ехали во все концы России принимать армейские полки…
Работа по воссозданию боевой мощи Русской Армии ограничивалась областью мелких соединений и элементарной тактики. Роты, эскадроны и батареи были доведены до высокой степени совершенства, далеко превосходя таковые же любой европейской армии в искусстве применения к местности, самоокапывании и стрельбе. На стрельбу было обращено особое внимание, переходившее в увлечение: отмеченная иностранцами неудовлетворительность нашего ружейного огня была основным тактическим впечатлением, вынесенным нами из Манчжурии. В 1909 г. были введены ежегодные Императорские призы первому по стрельбе полку каждого Округа. Особенно налегал на стрельбу Главнокомандующий Гвардией и СПБ Округом Вел. Кн. Николай Николаевич: у него командир полка, не получавшего оценки «отлично» (а только «хорошо»), отрешался от должности.
На подготовку высших тактических соединений — дивизий, корпусов и армий с их управлениями — не было обращено никакого внимания. На больших маневрах штабы сторон и посредников имели совершенно случайный «отрядный» состав. Ни разу не было сделано опыта составления настоящих штабов армий из военно-окружных. Эта важнейшая из всех отраслей службы Ген. Штаба была оставлена без всякой разработки. Составление нового Положения о полевом управлении войск (на смену Положения 1890 г.) затянулось: оно было издано только в июле 1914 г. — в разгар мобилизации — и окружные штабы (переключившиеся в армейские), не говоря уже о войсковых штабах, совершенно не имели возможности с ним ознакомиться заблаговременно…
Подводя итог состоянию Русской Армии к лету 1914 года, мы можем увидеть два ее слабых места: во-первых, слабую технику, во-вторых, неудовлетворительный высший командный состав. Исправление первого недостатка было вопросом двух-трех лет. Гораздо серьезнее был второй — наследие предшествовавшей эпохи застоя и оскудения духа. Моральный уровень большинства старших начальников остался тот же, что в доманчжурский период, и это фатально принижало качество работы самих по себе прекрасных войск. В результате — наши отлично применявшиеся к местности взводы, великолепно стрелявшие роты и проявлявшие частный почин батальоны оказывались заключенными в вялые дивизии, неуклюжие корпуса и рыхлые армии.
Это слабое место не укрылось от зоркого, холодного и беспощадного взора врага. Характеризуя армии будущих своих противников, германский генеральный штаб подметил невысокое качество наших крупных единиц. «В борьбе с русскими войсками, — заключал в 1913 г. его ежегодный рапорт, — мы сможем себе позволить действия, на которые не дерзнули бы с равноценным противником»…
Так стали писать о Русской Армии потомки кунерсдорфских беглецов…
Офицерский корпус насчитывал 1500 ген. и 44000 офицеров, врачей и чиновников. На строевых должностях и в войсковых штабах состояло 1200 ген. и 36000 оф.
Качество его было превосходно. Третья часть строевого офицерства имела свежий боевой опыт — и этот опыт был отлично использован и проработан. Поражение в Манчжурии тут не только не подавляло дух (как то было у большинства старших начальников), но, наоборот, стимулировало энергию — и этой самоотверженной работе русского офицера Армия была обязана своим перерождением в изумительно короткий срок. Оживлена была программа военных училищ, где решено было в 1913 г. ввести трехлетний курс (а именно в бывших юнкерских училищах). Сильно повысился и уровень кандидатов в офицеры.
Еще совсем недавно — в куропаткинские времена и в 1905 году — отношение общества к Армии и к офицеру было резко отрицательным и пренебрежительным. Ген. Ванновский — на склоне дней своих ставший министром Народного Просвещения — не находил ничего более умного, как отдавать в солдаты излишне шумных студентов. Нелепая эта мера сильно вредила Армии, превращая ее в какое-то место ссылки, тюрьму, вредила и престижу военной службы в глазах страны, обращая почетный долг в отбывание наказания. К мундиру относились с презрением — «Поединок» Куприна служит памятником позорного отношения русского общества к своей армии. Военная служба считалась уделом недостойным: по господствовавшим в то время в интеллигенции понятиям, в «офицеришки» могли идти лишь фаты, тупицы либо неудачники — культурный же человек не мог приобщаться к «дикой военщине» — пережитку отсталых времен.
Милютинский устав 1874 г., фактически освободивший от военной службы людей образованных и даже полуобразованных, лег всей своей тяжестью на неграмотных. Не отбывавшая воинской повинности интеллигенция, совершенно незнакомая с военным бытом, полагала в начале XX века казарму тюрьмой, а военную службу состоящей из одной лишь «прогонки сквозь строй». Из более чем двухвековой и славной военной истории она удержала лишь одно — шпицрутены. Конец девятисотых годов принес резкий перелом. Кризис 1908 года показал опасность, нависшую над Россией с Запада. Германский бронированный кулак заставил всех серьезно призадуматься. Стал пробуждаться от столетнего почти сна патриотизм, и появилась тяга учащейся молодежи в военные училища. Туда шли уже окончившие и кончавшие университеты, шли золотые и серебряные медали, пренебрегая традиционными «естественными науками». С каждым годом эта тяга становилась все заметнее, все ощутительнее. В 1905 году гимназии и университеты были очагами революции, в 1917 стали очагами контрреволюции. За этот промежуток они дали Армии много тысяч доблестных офицеров. Отрезвление, таким образом, стало наблюдаться в младшем поколении русского общества (родившихся в 90-х гг.) как не успевшем окончательно закостенеть в партийных клетках, подобно отцам и старшим братьям. Это — молодые офицеры выпусков начала Десятых годов и прапорщики первого года мировой войны — та категория русского офицерства, что имела наибольшее количество убитых.
Поднятию престижа военной службы способствовала и введенная весной 1906 г. красивая форма обмундирования. Форма эта, с ее цветными лацканами и киверами с султаном (этот головной убор — в Гвардии), приближалась к образцам александровской эпохи. Офицеры (но только в армейской пехоте) могли носить вместо некрасивых шашек — сабли, как до Александра III. Конница засверкала великолепием касок, киверов, колетов, доломанов и ментиков. Психологически это имело огромное значение — роль одежды была значительна во все времена и у всех народов. В 1910 г. введено и походное защитное обмундирование: гимнастерка «хаки» и офицерский китель превосходной (с красноватой искрой) материи.
Русское офицерство не образовало сплоченной касты — государства в государстве — каким был прусско-германский офицерский корпус. Не замечалось в нем и товарищеского духа австрийцев, бывших со времен Тридцатилетней войны, от фельдмаршала до прапорщика, на «ты». Чрезвычайно разнообразный по происхождению и воспитанию, русский офицерский корпус (по составу — самый «демократический» в мире) объединялся лишь чувством преданности Царю и жертвенной любовью к Родине. Офицер был привязан к своему полку. Чем глуше была стоянка, тем сплоченнее была там полковая семья, тем выше был дух полка. Гвардия находилась в особых условиях комплектования и службы. Спайка заметно ослабевала в так называемых «хороших» стоянках, больших гарнизонах, где появлялись посторонние, внеполковые интересы.
Если можно было считать обычным бытовым явлением наличие более или менее сплоченной «полковой семьи», то единой «общеофицерской семьи» не было. Между родами оружия, да и между отдельными подразделениями одного и того же рода оружия наблюдалась рознь и отчужденность. Гвардеец относился к армейцу с холодным высокомерием. Обиженный армеец завидовал Гвардии и не питал к ней братских чувств. Кавалерист смотрел на пехотинца с высоты своего коня — да и в самой коннице наблюдался холодок между «регулярными» и казаками. Артиллеристы жили своим строго обособленным мирком, и то же самое можно сказать о саперах. Конная артиллерия при случае стремилась подчеркнуть, что она составляет совершенно особый род оружия (известное отрицательное влияние имело предпочтение, оказываемое Вел. Князем Сергием Михайловичем конно-артиллеристам). Все строевые наконец дружно ненавидели Ген. Штаб, который обвиняли решительно во всех грехах Израиля. Если в каком-нибудь провинциальном гарнизоне стояли — даже в небольшом количестве — части трех главных родов оружия, то обязательно имелось три отдельных собрания — пехотное, кавалерийское и артиллерийское…
Создание единого и сплоченного офицерского корпуса было государственной необходимостью. Для этого требовалось вернуть Гвардии ее первоначальное назначение. Гвардия Петра I была государственным учреждением исключительной важности — мыслящим и действующим отбором страны. Павел Петрович совершенно исказил ее характер, передал ее на отбор исключительно физический по королевско-прусскому образцу.
Все милютинские пехотные училища надлежало закрыть, а кандидатов в офицеры (юнкеров) и офицеры запаса (вольноопределяющихся) — «писать в Гвардию». Трехлетняя Гвардейская шлифовка дала бы однородную, тесно сплоченную, проникнутую одинаковыми воззрениями офицерскую среду — и на этом несравненном фундаменте можно было возвести безбоязненно грандиозное здание обновленной Российской Империи.
Императорское Правительство совершило жестокий промах, недооценив великой политической роли в стране организованного, сплоченного в монолит офицерского корпуса. Оно не сумело ни его подготовить, ни его ориентировать.
Эволюция нашего плана войны. Когда в результате франко-германской войны на нашей границе создалась — не без нашего просвещеннейшего содействия — могущественнейшая Германская Империя, правительство Императора Александра II увидело, что в своем германофильстве зашло слишком далеко. Начиная с 1873 г. под руководством сперва гр. Милютина, затем ген. Обручева началась работа по составлению плана войны с западными нашими соседями. В 1879 г. был заключен Тройственный Союз, направленный определенно против России, а в 1880 г. ген. Обручевым был составлен первый план войны с обеими немецкими державами.
План этот подвергся изменениям в 1883 и 1887 гг., но основная его идея оставалась незыблемой: используя выгодное географическое положение вдававшегося вглубь вражеских земель Царства Польского (Передовой Театр) и опираясь на продуманную систему крепостей, бить по сообщениям противника. Удар по германцам наносился из буго-наревского района в тыл Восточной Пруссии, удар по австрийцам — вдоль берегов Вислы в тыл Восточной Галиции…
В 1900 г. Военный Министр ген. Куропаткин составил новое — 18-е расписание, согласно которому против Австро-Венгрии развертывалось 540 б-нов, 459 эск. и 2064 орд., а против Германии — 618 б-нов, 450 эск. и 1944 орд. (мы знаем, что в 1898 г. вооруженные силы России увеличились). Всего развертывалось шесть армий: три против Германии — 1-я на Немане, 2-я на Нареве, 6-я в резерве у Вильны — три против Австро-Венгрии — 3-я у Люблина, 4-я у Холма, 5-я у Ровно. Расписание корпусов по армиям в общих чертах осталось неизменимым с 1900 г. по 1914. Ген. Куропаткин считал, что Германия двинет свои главные силы против России. Основная идея осталась прежней — главный удар по австрийцам (и эту выдержку следует поставить Куропаткину в заслугу, как редкий у него случай проявления воли). Ген. Куропаткин просил высказаться по существу плана М.И.Драгомирова. Герой Зимницы был категоричен: главный удар надлежало нанести Германии как наиболее опасному врагу; удар повести из передового Театра прямо на Берлин; для этого решительного удара сосредоточить подавляющие силы, жертвуя второстепенными направлениями в пользу главного. Цельность и решительность этого взгляда испугали робкую и половинчатую натуру ген. Куропаткина. Записка М.И. Драгомирова — указывавшая на большой стратегический глазомер автора — на плане так и не отразилась. В 1902 г. было санкционировано деление вооруженной силы на «фронты», названные сперва — по противникам — Германским и Австрийским, затем — географически — Северо-Западным и Юго-Западным. Во главе первого был поставлен Вел. Кн. Николай Николаевич при н-ке штаба ген. Палицыне, во главе второго — ген. Куропаткин с н-ком штаба ген. Сухомлиновым. Верховным Главнокомандующим должен был быть Государь.
Августейший главнокомандующий С.-З. фронтом был сторонником оттягивания нашего стратегического развертывания назад, вглубь Белоруссии. Вел. Князь считал Передовой Театр слишком рискованным плацдармом и полагал встретить неприятеля у Борисова и Минска. Эти соображения разделялись и кругами, заинтересованными в дальневосточной авантюре. Осенью 1903 г. Куропаткину с большим трудом удалось уговорить Государя оставить в силе «милютинские соображения» и развертывание войск на Передовом Театре.
Японская война, нанесшая такой ущерб морали наших военных кругов, немедленно же отразилась на плане войны с Центральными Державами. Идеи Милютина и Обручева единогласно были признаны «слишком рискованными». В Передовом Театре был усмотрен только опасный «польский мешок», где наши армии могли быть взяты в тиски двойным ударом австрийцев на Люблин и немцев на Ломжу.
Уныние, пессимизм, переоценка противника, стремление предугадать заранее все мелочи и предвидеть только худшее были в этот печальный период всеобщими и разделялись даже лучшими представителями русской стратегической мысли. Записка ген. Алексеева от начала 1908 г. об инженерной подготовке театра военных действий считает Передовой Театр «самым слабым местом» и вся проникнута идеей пассивной обороны. Чувства эти всецело разделил тогдашний н-к Ген. Штаба ген. Палицын.
К этому же времени относится знаменитая записка полк. Ю. Данилова — тогда 1-го квартирмейстера Гл. Упр. Ген. Штаба — легшая затем в основу всех последовавших наших планов.
Чудовищный этот документ был основан на предположении, что Франция останется нейтральной, а Россия будет атакована Швецией, Германией, Австро-Венгрией, Румынией, Турцией, Китаем и Японией одновременно. Не предусмотрено было лишь нашествие марсиан. Абсурдная политическая предпосылка повлекла за собой и абсурднейший план стратегического развертывания.
Не имея к тому никаких данных, Юрий Данилов принялся тем не менее гадать за противника (из каких портов и на каких пароходах поплывут шведы отбирать у нас Петербург и т. подобное). Германия, направив все свои армии на Россию, выберет для этого район к северу от Полесья и притянет туда же австрийцев. Под этот воображаемый им самим «план» неприятеля Данилов подогнал и весь русский план войны. Управления обоих фронтов упразднялись. Почти что всю Действующую Армию Данилов втиснул в район Свенцяны-Барановичи, сосредоточив здесь — буквально на пятачке — 50 дивизий: за 1-й и 2-й армиями, в затылок им, стояли 4-я и 5-я. Вся Польша — 10 губерний —отдавалась врагу без выстрела, только в Новогеоргиевске зачем-то запиралось 4 дивизии, обреченные на верную гибель. Никакой задачи армиям не ставилось, никакого маневра не указывалось. Им предписывалось «действовать по обстоятельствам», т.е. их отдавали в подчинение неприятельскому главнокомандующему…
На отлете от всей этой столпившейся неподвижно, наподобие римлян под Каннами, массы, к югу от Полесья действовала 3-я армия, подставлявшаяся под отдельное поражение. Все же это удивительное развертывание прикрывалось одним XIV арм. к-сом, которому указан был фронт Люблин — Ковель — 150 в. по воздушной линии (эта паутина должна была «сдерживать» две австрийские армии!)
Таков был план, вошедший в силу в сентябре 1910 года. В штабах Округов он вызвал единодушные протесты: будущие выполнители не желали расхлебывать столь круто заваренную кашу. На съезде начальников штабов Округов в феврале 1912 г. он был признан невозможным. Главному Упр. Ген. Штаба, скрепя сердце, пришлось уступить — и выработка новых основ плана развертывания была поручена комиссии ген. квартирмейстеров окружных штабов во главе с ген. Пестовским.
Комиссия ген. Пестовского пришла к необходимости нанести главный удар Австро-Венгрии (как на том настоял на Московском совещании ген. Алексеев). Признавалось необходимым восстановить управления фронтов и иметь на всякий случай вариант для парирования германского наступления.
Работа комиссии ген. Пестовского совпала с получением Главным Упр. Ген. Штаба ценных самих по себе сведений о стратегическом развертывании австро-венгерских армий. Ген. Данилов воспользовался этим и подогнал наш план развертывания «под австрийский», дав армиям Юго-Западного фронта указания в зависимости от обнаруженных намерений противника. Прием, допустимый для школьника, подгоняющего решение задачи «под ответ», но преступный для составителя плана войны. Русским армиям было указано действовать не так, как того требовали интересы русской стратегии, русской государственности, — а так, как то предначертал Его Величество Противник…
Тем временем произошла Балканская война. Куманово и Битоль всполошили Австро-Венгрию. Сербия оказалась врагом более опасным, чем это полагали. Н-к имперского Ген. Штаба ген. Конрад фон Гетцендорф коренным образом переработал весной 1914 г. свои планы, сняв одну армию с русского фронта на сербский. Фронт развертывания против России пришлось сократить и ориентировать уже не к востоку — на Киев, а к северу — на Люблин — во фланг и в тыл Варшавскому Округу.
Таким образом, австрийская «шпаргалка» 1912 г. утратила два года спустя всякую ценность, а построенный на ее основании план постигла участь плана Вейротера. Одинаковые причины влекут за собой одинаковые последствия. Русский удар по Львову наносился в пустопорожнее пространство. Наоборот, австрийский удар по Люблину попадал в самое уязвимое место нашего развертывания и ставил Русскую Армию в положение, близкое катастрофическому…
Рассматривая стратегическую подготовку России к войне, мы должны констатировать полный разнобой между Стратегией и Политикой. Русская стратегия творилась в безвоздушном пространстве, без всякого учета сложившейся политической обстановки. Гл. Упр. Ген. Штаба считалось с нападением Швеции, игнорируя фактический наш союз с Англией — тогда как каждый консульский секретарь знал, что Швеция такой же британский доминион, как и Португалия, и против воли Англии никогда не пойдет. Мы могли быть спокойны за Петербург и сразу же двинуть XVIII и XXII к-са на фронт, где нужен был каждый батальон. Столь же неосновательны были и опасения за Румынию: после событий 1913 г. ей не было никакого интереса сразу объявлять войну Согласию. Ясно было, что Румыния выждет событий, чтобы потом поспешить на помощь победителю. Ни на чем не были основаны страхи перед Японией: мукденские победители нуждались в мире еще больше, чем мы, «переваривая» Корею и Южную Манчжурию. (На Японию, кроме того, давила и Англия.) Наконец, совершенно необъяснимо было упорное желание считать Италию в числе наших врагов, когда нейтралитет ее был обеспечен еще с 1910 г. (свидание в Ракониджи). И столь же изумительные были расчеты на Болгарию…
События мировой политики проходили мимо руководителей русской стратегии, не оставляя никакого следа на их решениях. Можно было подумать, что Дворцовая площадь и Певческий Мост находились в двух совершенно различных планетах.
Политическая неграмотность влекла за собой неграмотность стратегическую.
Большая программа. Реформа 1910 г. привела всю пехоту в однородный состав полевых войск и ввела орудия навесного огня в состав корпусной артиллерии. Это был лишь первый шаг к задуманной коренной реорганизации Русской Армии, значительно усиливавшей ее состав и техническую мощь.
Эта коренная реорганизация тормозилась отсутствием чрезвычайных кредитов, которых испрашивалось на сумму 500 млн. руб. Такой же кредит потребовало и Морское Ведомство для восстановления совершенно уничтоженного флота.
Император Николай Александрович решил сперва удовлетворить чаяния моряков. Петр I поступил бы совершенно так же. Моря для России составляют легкие, которыми она дышит. Флот нужен ей совершенно в той же степени, что и Армия, воссоздание же его всегда является делом гораздо более длительным и трудным. Ассигнование кредитов в первую очередь Морскому Ведомству государственно оправдывалось. До создания этой государственной необходимости не доросло ни Общество (Дума отказывалась отпустить кредиты: Гучков доказывал, что «России флот не нужен»), ни даже Правительство в лице ген. Сухомлинова: одна рука потентата игнорировала другую. Своим возрождением после Цусимы флот был обязан целиком Государю.
К сожалению, Морской Министр адм. Григорович главное внимание обратил на менее важное Балтийское море и недооценил всей срочности усиления Черноморского флота, дабы держать Турцию в повиновении, а проливы открытыми.
Лишь в 1913 году Военному Ведомству удалось получить кредиты для выполнения на пятилетний срок «Большой программы». По этой программе Русская Армия к концу 1917 г. сравнивалась техникой с Германской.
По Большой программе наша сухопутная вооруженная сила доводилась с 1230000 чел. до 1710000 чел. в мирное время. Усиленный призыв 1913 г. и оставление на всю зиму срока 1910 г. превысили, как мы видели, эту норму.
Пехота получала приращение в 274000 чел. Вновь должно было формироваться 32 пех. полка и 6 стр. (гл. обр. третьи бр-ды в пех. д-иях пограничных округов, 3 новых пех. д-ии, 1 стр. б-да и новый XXVI арм. к-с в Варш В.О.). Особенное внимание было обращено на увеличение штатов. В пограничных округах определен таковой в 100 рядов («полный»). Часть внутренних корпусов должна была с «нормального» штата 60 рядов перейти на «усиленный» 84 ряда.
Кавалерия должна была увеличиться на 38000 всадников. Усиливались штаты и должна была составиться войсковая конница, отсутствие которой, наконец-то, стало тревожить наши военные верхи.
Особенно усиливалась артиллерия. Все полевые батареи приводились в 6 орд. состав. В арт. бр-ду включалось 9 пушечных и 2 мортирных б-реи — всего 66 орд., а каждому арм. к-су придавался тяжелый дивизион в 4 б-реи (42 лн. пушки и 6 дм. гаубицы). В корпусе т. обр. к 1917 г. должно было состоять 200 орудий (в Германии 160), а в д-ии пропорция артиллерии с 3 орд. на б-н повышалась до 5 с половиной.
Все это осталось на бумаге. Весной 1914 г. была сформирована 4-я Финл. стр. бр-да — все, что успели осуществить из всего грандиозного плана. Германия не стала дожидаться проведения Большой программы Русской Армии!
Вопрос о «предупредительной войне» с каждым месяцем ставился для Германии все более остро. Надо было торопиться и не пропустить все сроки. В 1913 г. имперский военный министр ген. Фалькенгайн закончил проведение своей программы, сформировав по корпусу (20-й и 21-й) на русской и на французской границах и создав тяжелую артиллерию неслыханных доселе калибров.
Два обстоятельства заставляли Германию торопиться и метнуть молот Тора в собиравшуюся над Валгаллой тучу.
Первым обстоятельством была русская Большая программа. Время работало на Россию, Русская Армия крепла с каждым годом. В 1917 г. она грозила стать слишком сильной.
Второе обстоятельство было еще важнее. Надо было использовать австро-венгерского союзника, пока тот еще существовал: одной Германии нечего было и думать справиться с Россией и Францией…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий