Милютин и его время

Пережитые в Крымскую кампанию неудачи, страшные непорядки, хищения в тылу и тяжелые потери, вызванные, главным образом, неумелым командованием, ни в армии, ни в стране даром не прошли. Если до войны и правящий класс, и народные массы так или иначе мирились с существующим порядком, и лишь небольшая кучка интеллигенции таила резкое неудовольствие государственным строем, то когда это положение привело к катастрофе, с ним перестали мириться: ибо организаторы не разрешили своей основной задачи защиты страны. Кто из вас был в Севастополе, тот, конечно, никогда не забудет страшную гору Братского кладбища, которая сверху донизу по всем дорожкам усеяна братскими безымянными могилами героев, павших в этой войне. Такие жертвы не проходят даром. Тяжесть перенесенных страданий будит человеческую мысль широких слоев народа, заставляет искать причину поражения. Поэтому, после войны 1856 года, закончившейся бесславным миром, лишившим нас господства на Черном море, мыслящая и действующая часть России, то, что принято называть общественным мнением, признала необходимым внести существенные перемены в нашу жизнь, как политическую, так и военную; снова, как в 1815 году, в армии мысль работала очень интенсивно. Если вы познакомитесь с документами того времени, обратите внимание на три докладные записки, поданные императору ген.-адъютантом Редигером, командиром гвардейского и гренадерского корпусов, т.е. человеком, который по своему положению являлся основной опорой всего и военного, и политического строя в нашей стране (командир лучших войск для внутренней борьбы — гвардии), вы увидите, что даже он видел и учел причины наших неудач и указывал на необходимость реформ.

И вот Редигер, старик, бывший сам на войне и стоявший в центре всего военного управления, пишет одну за другой 3 докладных записки императору и в них совершенно неопровержимо устанавливает главную причину наших неудач: с одной стороны, отсутствие самодеятельности у всего командного состава сверху донизу, а с другой стороны, недостаток военных знаний. Он писал, что у нас в эту кампанию не было почти ни одного начальника, который бы был подготовлен к разрешению тех задач войны. Редигер считал, что причиной этого являлся тот убивающий мысль режим, который существовал в армии Николая I; конечно, внутренние причины, противоречие в самой основе армии ему едва ли были понятны, во всяком случае, он о них ничего не говорит в своих докладах, но уже тот факт, что командир гвардейского корпуса высказывает такие мысли, позволяет судить о том, что же думали в это время командир полка и поручик, непосредственно шедшие в бой и рисковавшие жизнью за вину военной безграмотности своих вождей. Если вы возьмете военные записки, военные журналы и газеты того времени, то увидите в них отклик тех мыслей, которые волновали современников. Везде мысль сводилась к требованию реформы. Действительно, государственная и военная система в тяжелом испытании 1854–56 гг. доказала свою непригодность с полной очевидностью. Был слух, очень характерный, что даже сам Николай I, разочаровавшийся в работе всей жизни, кончил жизнь самоубийством; в действительности это было не так; но ввиду крушения всего государственного здания, которое он создал в течение целого 30-летнего своего царствования, такой слух казался правдоподобным.
Император Александр II вступил на престол с иными задачами, чем его отец; сам Николай завещал сыну прежде всего осуществление неисполненной им мысли об освобождении крестьян, ясно указав: «что он сдает ему команду не в добром порядке». Брат императора, Константин Николаевич, его жена и целый ряд выдающихся людей в самой верхушке правящего класса, как Ростовцев, братья Милютины и многие другие, сгруппировались после Севастопольской кампании в нечто подобное партии реформ. Они почувствовали опору в общественном мнении и прежде всего — в армии, и Александр II нашел возможным выдвинуть на пост военного министра 45-летнего Милютина, брата известного работника по освобождению крестьян, одного из наиболее искренних и честных людей этого полного борьбы и противоречий царствования. Милютин, именем которого мне хочется назвать всю эту пору в армии, учился в Московском университете, после чего поступил на военную службу; кончил затем Академию генерального штаба; был профессором этой академии по кафедре военной географии, которую он сам создал; был автором лучшего описания суворовских походов в Италии и Швейцарии в 1799 г., отмеченных не только у нас, но и в иностранной военной литературе; по его просьбе, он получил назначение на Кавказ начальником штаба армии и отличился там как личной храбростью, так и большими организаторскими способностями. Затем, как представитель молодой армии, глубоко почувствовавший унижение и боль севастопольского поражения, он был выдвинут на пост военного министра. В то время в общей политической жизни развивались так называемые «великие» реформы, гласный суд, освобождение крестьян, реформы в сфере народного образования и т.д., и Милютин, в составе правительства, был горячим сторонником переустройства нашей русской жизни. Так, он был защитником широкого народного образования против графа Толстого, министра народного просвещения. Это он создал первые в России высшие женские медицинские курсы. Он защищал гласный суд, со всеми гарантиями человеческой личности в суде, против графа Палена, министра юстиции, он боролся против Ланского, Валуева в деле освобождения крестьян и перемены курса во внутренней политике, — словом, это был человек, который в лучшую пору своей деятельности своим влиянием стремился осуществить мечты и чаяния, выдвигаемые наиболее идеалистически настроенными кругами русского дворянства.
Вот что представлял собой Милютин, выдвинутый в этот момент к власти и делу реформ в армии, порожденных севастопольской войной. Главной потребностью было стремление, чтобы начальник снова стал человеком, а не машиной, чтобы в нем проснулась воля не только к слепому исполнению приказов и мертвой, палочной дисциплине, но и к творческой работе, к самодеятельности, без которой ни армия, ни народ жить не могут. Но если внешние задачи армии требовали именно такого направления, то задачи борьбы с внутренним врагом, наоборот, заставляли предъявлять к армии иные запросы. «Внутренний враг» в эту пору был весьма «силен», а реформы Александра II лишь очень мало смягчили противоречия классов. Если вы посмотрите даже на один из аргументов Александра II, благодаря которому ему удалось склонить наиболее реакционные части дворянства к освобождению крестьян, то таким аргументом была угроза, которая таилась в крестьянских массах, проявивших во время демобилизации 1856 года весьма много активности и усмиренных не без труда; массы сдержанно, спокойно ожидали результатов работ редакционных комиссий по освобождению крестьян, но современники чувствовали угрозу, скрываемую за этим спокойствием. Таким образом, если для разрешения задач внешней борьбы развитие самодеятельности в армии было необходимо, то эта же самодеятельность была очень опасна сохранением власти в руках дворянства в случае гражданской войны. Это сомнение заставляло откладывать осуществление реформы перехода к всеобщей воинской повинности. Крестьяне были освобождены в 1861 году, а реформа, совершенно разработанная к 1870 г., введена лишь в 1874 году, после поражения армии Франции пруссаками, развернувшими массы, взятые по всеобщей воинской повинности. С одной стороны, перед глазами был пример Пруссии, которая после поражения под Иеной в 1806 году ввела всеобщую воинскую повинность в 1813 г., с этой армией участвовала в борьбе за освобождение Германии с Наполеоном до 1815 г. Когда же понадобилась сила для подавления движения 1848 года, то, опираясь на офицерство, прусский король смог этой армией совершенно ликвидировать все попытки революции. Мало того, когда король под давлением народного движения в Берлине пошел на уступки, то гвардейское офицерство, чувствуя свои полки вполне у себя в руках, собранное королем в Потсдамском замке, встретило его таким резким выражением неудовольствия и требованием решительности в борьбе с революцией, что королю пришлось стать во главе контрреволюционного движения и дать войскам свободу действий в усмирении восставших — силой оружия. Армия всеобщей воинской повинности, где главную массу составляли крестьяне, оказалась и в этом деле послушным и сильным орудием в руках государственной власти — прусского юнкерства. Всеобщая воинская повинность оказалась лишь внешней формой, которая может скрывать какое угодно содержание при соответственной обработке масс…
Реформы Милютина охватили три области военного дела. Первая основная реформа Милютина была проведена после его знаменитого доклада в 1862 году и касалась системы управления армией. Без коренного усовершенствования этого аппарата никакие меры в армии были невозможны. До этой реформы, как вы знаете, управление до самых мелочей носило строго централизованный характер; из военного министерства в Петербурге посылались приказы, подлежавшие точному исполнению, исключавшие всякую самодеятельность на месте. Милютин же разделил Россию на 14 военных округов, вверив руководство как военными организационными, так и хозяйственными вопросами самодеятельности командующих войсками округов. В области строевой и тактической подготовки войск Милютин решил опереться на самодеятельность старших войсковых начальников, в особенности начальников дивизий, дав им соответствующие права в законодательном порядке. Умственная жизнь в армии закипела. Началось изучение стрельбы, бывшее ранее в забросе; появился интерес к военному делу. В эту пору начали свою военную и научную работу: Драгомиров, Леер, Масловский, Сухотин и др. выдающиеся военные ученые. Результат такого оживления мысли быстро сказался в армии, и если в Севастопольскую кампанию я не могу вам назвать ни одного имени начальника, который умел бы водить войска (не считая таковыми людей, которые сами умели умирать, как Корнилов и Нахимов), то в пору Милютина выдвигается целая плеяда выдающихся военных, таких, как Скобелев, Гурко, Черняев, Драгомиров, Радецкий и др., которые проявили большую самодеятельность, военный талант, понимание военного дела, уменье руководить войсками на поле сражения и театре войны. Оживление жизни страны, выразившееся в раскрепощении армии, в пробуждении ее самодеятельности, тотчас же отразилось на ее боеспособности, значительно подняв качество ее командного состава и выдвинув целый ряд людей, правда, не очень длинный, которым можно было вверить командование. К сожалению, вольный ветер недолго веял в армии. И хотя Милютин и остался военным министром, но реакция, охватившая страну вскоре после освобождения крестьян, быстро распространилась и на армию; начав думать по военным вопросам, армия стала думать и в области политической. Революционное движение проникло в ее ряды, и в борьбе с ним была снова подавлена всякая свободная мысль. Одно и другое тесно связано. Другая реформа была по всеобщей воинской повинности. Потребность в массовых укомплектованиях, призываемых в ряды армии на время войны и освобождаемых в мирное время, была вполне осознана во время Крымской кампании, когда за три года было призвано свыше 2 миллионов рекрут и ополченцев, большую часть которых после мира 1856 года правительство распустило по домам. В 1874 году основной устав о воинской повинности был введен в действие. Призыву подлежали молодые люди всех сословий по достижении 21 года, и срок службы был определен в действующих войсках 6 лет, после чего военнообязанный зачислялся на 9 лет в запас; сверх этого еще 14 лет он числился в ополчении, и к 40 годам все его отношение к военной службе прекращалось. Таким образом, русская армия получила мощные контингенты укомплектования, из которых могла черпать людские запасы, отвечавшие новому характеру войны. Но вливая в армию на короткие сроки молодых людей, правительство сразу увидело опасность внесения в армию разложения. С одной стороны, для действия день ото дня совершенствовавшегося оружия был нужен все более развитой солдат, с другой стороны, во внутренней войне этот развитой стрелок мог легко понять, что цель, по которой его заставляют стрелять, есть, во-первых, его родные братья, отец, и, во-вторых, что он, взятый в войско лишь на время, вернется к себе же в деревню и на фабрику, и здесь его интересы вновь будут те же, тех же людей, в которых его заставляли стрелять, когда он был на призыве в войсках. В Германии очень легко вышли из этого положения. Школьный учитель Германии, воспитавшийся на идеях освободительной войны 1813 года, поддерживаемый общественным мнением всей Германии, всех классов (за исключением части рабочих), помнивших указы, пережитые страной во время оккупации страны Наполеоном, работая над воспитанием германского юношества, сосредоточил его внимание на идее внешней войны. Тот же лозунг «Бог, Царь и Родина», что и у нас, был проведен через школу в самую толщу народа, и солдат приходил в войска уже «воспитанным».
Но в России это было труднее. Классовые противоречия были сильнее; в воспоминании народа нашествие Наполеона, короткое и захватившее лишь маленькую часть страны, не создало твердой, национальной идеи. Наоборот, вся интеллигенция росла с уклоном к социализму, и подобрать школьного учителя для стомиллионной страны, способного воспитать массу в нужном направлении, не было возможности, несмотря на принятые правительством меры. Оно могло держать власть в руках, но не было в состоянии перестроить общественное мнение страны, ибо его политика шла вразрез с основным направлением развития жизни, прежде всего, с ростом техники.
Вот почему правительство, введя всеобщую воинскую повинность, было вынуждено обрушиться на народное образование, изгнав из него, с одной стороны, все живое, а с другой стороны, позволяя учиться лишь привилегированным группам населения. Таким образом, в самой реформе было резкое, чреватое последствиями противоречие. Всеобщая повинность и нарезное оружие требовали всеобщего образования, и этого образования правительство дать не могло. Следовательно, всеобщая воинская повинность должна была неизбежно повести к понижению боеспособности армии. И если это еще не было замечено в 1877 году, то в 1904 и 1914–1917 гг. это стало очевидным.
Третья важнейшая реформа коснулась военного оразования командного состава. До Милютина основой военного образования были корпуса, в которые мальчик поступал 10 лет и по прошествии 7–9 лет выходил в полк готовым офицером. Эти 9 лет жизни, когда из ребенка формируется человек, будущий офицер проводил, почти не выходя из стен корпуса, куда не долетала ни одна мысль из внешнего мира; в такой искусственной обстановке стремились сделать узковоенных людей, воспитанных в духе военной касты, таких, какие были нужны армии в аракчеевское время. С этой мыслью вам придется еще раз встретиться в истории нашей армии. Но Милютин считал, что настоящим вождем может быть только офицер-гражданин, всесторонне образованный, с ясным пониманием всех основных вопросов жизни; поэтому военные корпуса, как питомники кастового военного духа, были уничтожены и вместо них созданы военные гимназии, где военное дело преподавалось лишь в строго ограниченном размере, дабы внедрение военной муштры не исковеркало душу ребенка и не помешало общему развитию всех его душевных свойств; для военной же подготовки Милютин создал военные и юнкерские училища, которые из молодых людей со средним образованием сделали бы офицера. Вот та реформа Милютина, которая так резко оттеняет эту эпоху от поры Аракчеева и оттеняет ее тем, что основную опору Милютин стремился перенести на активные стороны человеческой души, на ее самодеятельность.
С таким воспитанием русская армия пошла в турецкую войну. Но торжество таких идей было короткое. Кто из вас изучал политическую историю, тот знает, что расцвет эпохи был очень кратковременным, через небольшой промежуток времени реакция снова вступила в свои права: министр внутренних дел Валуев цепко взял правление в свои руки, одна реформа за другой были сведены на нет.
Это сейчас же отразилось в армии, талантливые люди, как Скобелев, Черняев, оказались вытесненными из рядов армии. Черняев поехал добровольцем в Сербию, где руководил восстанием против турок, генерал Скобелев тоже оказался не у дел, а когда началась война 77-го года, он поехал также добровольцем в отряд Драгомирова. Черняев в нищете окончил свою жизнь, а Скобелев был отравлен в одном из московских ресторанов. Милютин совершенно ясно понимал, что самодеятельность, столь необходимая при современном состоянии техники, можно получить от командного состава лишь при 2 условиях. Если в сердце у человека есть импульс к деятельности, если цели, за которые идет борьба, ему близки, дороже его жизни, а с другой стороны, если командный состав настолько образован, что его самодеятельность пойдет на пользу, а не во вред делу. Между тем, повинность крови дворянство несло далеко не так охотно, как в XVIII веке, когда оно было молодо, как класс, и полно готовности к подвигу. Дворянство давало в рассматриваемую пору лишь офицерство и гвардию, старший командный состав в остальные войска. Интересы остальной массы офицерства, комплектовавшейся по большей части в среде разночинцев и трудовой интеллигенции, не имели ничего общего с дворянским землевладением. Милютин хотел создать импульс для борьбы офицерства в идеалистической любви к родине и царю.
Но такой идеализм для сколько-нибудь крупной массы вырастает лишь при твердом согласовании с экономическими интересами.
Создать же эти импульсы милютинская школа не могла, но широкое образование будило мысль, и естественно было опасно для твердости армии, ибо образованный человек мог легко дать себе отчет в тех противоречиях, которыми он был окружен.
Поэтому, естественно, милютинские военные гимназии были скоро уничтожены, и военное министерство вернулось к кадетским корпусам, с их монастырским режимом, воспитывавшим узкого малообразованного офицера, с привитыми ему шаблонами вместо способности мыслить и обрывками заученных на память учебников вместо образования. Таким образом, вместо офицеров, потребных в современных условиях, военная школа давала лишь твердых исполнителей чужой воли. Но задачи внутренней политики этим осуществлялись.
Реформационная деятельность Милютина ярко отражает то противоречие различных течений, которыми была охвачена современная Россия. Жизнь с ее мощным прогрессом техники и организации настойчиво предъявляла свои права, но господствующий класс, который не мог подняться в уровень с жизнью, не хотел уступить своих прав и полагал, что он остановит жизнь. Для борьбы за свои привилегии он строил армию, и в то же время, как Милютин подходил к этой постройке, с целью создать войско, отвечающее требованиям жизни, требованиям современной войны, вся инерция правящего класса была сосредоточена на том, чтобы его реформы не повредили борьбе за свое положение с трудовыми массами и интеллигенцией, как это казалось тогда, стать во главе народного движения. Поэтому все разумные меры Милютина были исковерканы и искажены. Ему удалось создать внешние формы современного войска, но по сути, по идеям, по воспитанию это был лишь ухудшенный сколок с армии Николая I…
Чем дальше, тем трагичнее для русского народа, а вместе и народов, вошедших в нашу общую государственность, развивалось расхождение интересов организаторов дворянства, как класса, с интересами широких трудящихся масс. В то время, как все новые и новые факторы, в особенности техника, открывали возможности благосостояния, ранее немыслимые в России, — дворянство стремилось все упорнее к сохранению старых форм жизни, в которых только оно, не меняясь, могло сохранить свое господствующее место.
Поражение Cевастополя создало такой сдвиг в общественном мнении как правящего класса, так и народной массы, что руководящие круги были вынуждены на время уступить и рядом реформ открыть поле для самостоятельности масс, но быстро все так или иначе было взято обратно, и Россия снова зажата в тисках реакции. Такой сдвиг произвел, однако, свой эффект. Антагонизм классов, придушенный при Николае I и незаметный на поверхности, в эпоху реформ Милютина тысячами трещин избороздил отношения между массами и дворянством, дворянством и интеллигенцией и, наконец, внутри самого дворянства. Вместе с тем дворянство, как класс, вырождалось и все охотнее передавало тяжесть, сопряженную с его положением, на плечи тех слоев населения, которые оно могло за плату поставить на исполнение своих обязанностей.
Таким образом, развивающийся антагонизм классов и постепенное вырождение дворянства на фоне широко развившейся техники, требовавшей для разумного использования прежде всего таланта, самодеятельности масс и гражданского мира, вот обстановка, в которой вел свои реформы Милютин.
Можно себе представить, какие трудности представляло в такой обстановке найти идеи и лозунги, найти точки опоры для того, чтобы из этой массы людей, которая должна была стать под ружье, сделать организованное войско. Чувствовалось, что старые лозунги умирают, но новых в этой обстановке выдвинуть было невозможно. Единственным выходом было: сильным давлением на мысль, на образование затормозить развитие сознания в народе. Если сейчас победа революции настоятельно требует, чтобы народные массы стали думать, понимать, отдавать себе отчет в происходящем, то в ту пору спасение дворянства было в том, чтобы никто не понял того, что происходило в России.
Сильно действующее оружие поставило в ряды армии на короткие сроки значительную массу населения. Перевоспитать ее в армии было невозможно. Дать соответственное интересам дворянства воспитание народным массам было также немыслимо, ибо дворянство было совершенно изолировано в стране и не могло найти идейных сотрудников, как это было в Германии, для обработки психологии; оставалось после короткого, неудачного для правящего класса опыта реформ, вернуться к политике Николая I, политике полного порабощения мысли и убивания самодеятельности, в свою очередь, создавшей обстановку невозможности использовать технику ни в экономической жизни, ни в армии.
Этим же путем совершенно подрывалась возможность тесного товарищеского общения между солдатом и офицером, ибо нарушение общности целей борьбы, нарушение идейного активного сотрудничества, обращение солдата и офицера в манекенов исключало между ними возможность человеческих взаимоотношений, вырывало пропасть, перешагнуть которую могли очень немногие.
Раз не было самодеятельности, раз не было импульсов к работе, то естественно не было упорной, настойчивой работы по приобретению знаний; военное знание в армии стояло в зачаточном состоянии, вырождаясь зачастую на верхах военной науки в оторванную от жизни схоластику. Отсутствие знаний и самодеятельности сделало невозможным использование техники на войне и привело к тяжелым, мучительным неудачам Плевны, мучительным потому, что, несмотря на начавшееся разложение, дух армии был еще высок, и неуменье командования привело лишь к тяжелым, ненужным жертвам.
Реформы Милютина, несмотря на короткое время, предоставленное для их полного и свободного развития, представляют огромный интерес для истории военного искусства. После Крымской кампании, выявившей полную невозможность управлять войсками на принципе одной слепой дисциплины и комплектовать армию по рекрутской системе, мы видим попытку Милютина разбудить самодеятельность в переходе ко всеобщей воинской повинности. То и другое дает нам новую армию, и армию, несомненно, в некотором отношении лучшую, чем армия Севастополя, ибо хоть и плохо, но она могла маневрировать и достигла крупных результатов там, где в 1854–1856 гг., например, Дунай остановил все наши наступательные попытки. Таким образом, оживление самодеятельности стало сейчас же давать свои плоды. Но в современной армии отдельные, даже очень талантливые люди ничего сделать не могут. Для победы нужно организованное свыше, но массовое творчество, самодеятельность всей армии сверху донизу. Этого в короткий период расцвета достичь было невозможно, и штурм Плевны, неуменье учесть свойства нового оружия были результатом аракчеевского наследия в армии.
Тем не менее, мы видим, что самая основа армии, ее дух были тверды и живы в этот период, как в общем был еще тверд и жив в массах основной лозунг: «За веру, царя и отечество»; дисциплина в армии, значительно смягчившаяся со времени Крымской войны, была хороша, сохраняя устойчивость армии и после плевненских неудач, и в страшных боях на Шипке, и при форсировании в декабрьскую стужу Балкан. Наступательный дух все так же был свойствен нашим войскам, как и раньше, но технически мы были не на высоте, особенно в смысле техники маневрирования на театре войны и после сражения. В этом вновь и вновь сказывалось тяжелое давление внутренней политики, стремившейся сделать из армии оружие для борьбы дворянского меньшинства с народной массой, недовольной результатами реформ Александра II.

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий