Наш метод ориентировки

В искусствах практических не следует гнать слишком вверх цветы и листья теории, но держать их поближе почвы опыта. Клаузевиц. Война (Теория стратегии).

В Красной Армии, несомненно, наблюдается оживление военной мысли и подъем теоретических интересов. Свыше трех лет мы строилась под огнем и дрались, затем демобилизовались и размешались. Этот последний процесс еще не закончен и по сей день, но армия уже приблизилась к большей организационной определенности и известной оседлости. В ней растет и ширится потребность оглянуться на пройденный путь, подвести итоги, сделать необходимые теоретические и практические выводы, чтобы получше подковаться к завтрашнему дню.
А что несет завтрашний день? Новые вспышки гражданской войны, питаемой извне? Или открытое нападение на нас буржуазных государств? Каких? Как подготовиться к отпору? Все эти вопросы требуют международно-политической, внутренне-политической и военно-политической ориентировки. Обстановка меняется непрерывно, изменяется, значит, и ориентировка, не принципиальная, но практическая. До сих пор мы успешно справлялись с военными задачами, которые ставило нам международное и внутреннее положение Советской России…
Марксизм не дает готовых рецептов. Меньше всего мог бы он дать в области военного строительства. Но и здесь он дал нам метод. Ибо если верно, что война является продолжением политики, только другими средствами, то армия является продолжением и увенчанием всей общественно-государственной организации, только со штыком наперевес.

Мы приступили к военным вопросам, исходя не из некоей «военной доктрины» как суммы догматических положений, а из марксистского анализа потребностей самообороны рабочего класса, который взял в свои руки власть, должен вооружиться, разоружив буржуазию, бороться за свою власть, вести за собой крестьян против помещиков, не позволять кулацкой демократии вооружать крестьян против рабочего государства, создать для себя надежный командный состав и проч.
В строительстве Красной Армии мы пользовались и красногвардейскими отрядами, и старыми уставами, и крестьянскими атаманами, и бывшими царскими генералами, что, конечно, можно назвать отсутствием «единой доктрины» в области формирования армии и ее командного состава. Но такая оценка будет педантично-пошловата.
Конечно, мы не исходили из догматической «доктрины». Мы фактически созидали армию из того исторического материала, который был под руками, объединяя всю эту работу под углом зрения борющегося за свое самосохранение, утверждение и расширение рабочего государства. Если кому-нибудь нужно метафизически скомпрометированное слово доктрина, то можно сказать, что, созидая Красную Армию, вооруженную силу на новой классовой основе, мы тем самым строили новую военную доктрину, ибо, несмотря на разнообразие практических средств и смену приемов, в нашем военном строительстве не могло быть и не было ни безыдейного эмпиризма, ни субъективного произвола: вся работа с начала до конца объединялась единством классовой революционной цели, единством направленной на нее воли, единством марксистского метода ориентирования.
С доктриной или без доктрины?
Попытки предпослать пролетарскую «военную доктрину» самой работе по созданию Красной Армии делались и возобновлялись не раз. В противовес «империалистическому» принципу позиционности выдвигался еще с конца 1917 г. абсолютный принцип маневренности. Революционной маневренной стратегии подчинялась организационная форма армии: корпуса, дивизии, даже бригады объявлялись слишком тяжеловесными соединениями; провозвестники пролетарской «военной доктрины» предлагали свести всю вооруженную силу Республики в отдельные комбинированные отряды или полки. В сущности, это была слегка причесанная идеология партизанщины. На крайнем «левом» фланге партизанщина защищалась открыто. уставам объявлялась священная война, старым — потому, что они являются выражением отжившей военной доктрины, новым — потому, что они слишком похожи на старые. Правда, и тогда уже сторонники новой доктрины не представили не только проекта новых уставов, но ни одной статьи, в которой наши уставы подвергались бы серьезной принципиальной или деловой критике. Привлечение старого офицерства, тем более на командные должности, объявлялось несовместимым с проведением революционной военной доктрины и пр., и пр. На самом деле шумные новаторы сами были целиком в плену у старой военной доктрины: они только старались поставить минус там, где раньше был плюс. В этом и выражалась вся их самостоятельность. Действительная работа по созданию вооруженной силы рабочего государства пошла, однако, по другому пути. Мы старались — особенно на первых порах — как можно больше использовать навыки, приемы, знания и средства, оставшиеся от старого, совершенно не заботясь о том, в какой мере новая армия будет в формально-организационном и техническом смысле отличаться от старой или, наоборот, походить на нее. Мы строили армию из наличного человеческого и технического материала, стремясь всегда и всюду обеспечить в организации армии, т.е. ее личного состава, в управлении ею, в ее сознании и в ее настроениях господство пролетарского авангарда. Институт комиссаров вовсе не есть какой-либо догмат марксизма или необходимая часть пролетарской «военной доктрины», — он явился в известных условиях необходимым орудием пролетарского контроля, руководства и политического воспитания в армии и тем приобрел огромное значение в жизни вооруженных сил Советской республики. Мы комбинировали старый командный состав с новым и только таким путем достигли необходимого результата: армия оказалась способной сражаться на службе рабочего класса. По своим целям, по преобладающему классовому составу своего командно-комиссарского корпуса, по своему духу, по своей политической морали Красная Армия отличается коренным образом от всех остальных армий мира и враждебно им противостоит. В области формально-организационной и технической она становилась и становится на них тем более похожей, чем больше развивалась. Одних потуг на новое слово в этой области недостаточно!
Красная Армия есть военное выражение пролетарской диктатуры. Кому нужна более торжественная формула, тот может сказать, что Красная Армия есть военное воплощение «доктрины» пролетарской диктатуры, во-первых, потому, что в самой Красной Армии обеспечена диктатура пролетариата, во-вторых, потому, что диктатура пролетариата без Красной Армии была бы невозможна.
Беда, однако, в том, что оживление военно-теоретических интересов вызвало на первых порах возрождение некоторых доктринерских предрассудков первого периода, получивших, правда, несколько иную формулировку, но отнюдь не ставших от этого лучше. Некоторые проницательнейшие новаторы вдруг открыли, что мы живем, и даже не живем, а прозябаем, без военной доктрины, как андерсеновский король в сказке ходил без платья и не знал того. «Необходимо, наконец, создать доктрину Красной Армии», — говорят одни. — «Мы сбиваемся во всех практических вопросах военного строительства потому, что у нас не разрешены до сих пор основные вопросы военной доктрины: что такое Красная Армия, какие перед ней исторические задачи, будет ли она вести оборонительные или наступательные революционные войны и пр., и пр.», — подпевают другие.
Выходит так, что Красную Армию мы создали, и притом победоносную, но вот военной доктрины ей не дали. Так она, Красная Армия, неприкаянной и живет. На прямой вопрос, какова должна быть доктрина Красной Армии, отвечают: она должна заключать в себе совокупность начал строения, воспитания и применения нашей вооруженной силы. Но это ответ чисто формальный. И у нынешней Красной Армии есть свои принципы «строения, воспитания и применения». Вопрос идет о том, какой доктрины нам не хватает, то есть каковы по содержанию те новые принципы, которые должны войти в программу военного строительства. И вот здесь-то начинается самая конфузная путаница. Один делает сенсационное открытие, что Красная Армия есть классовая армия, армия пролетарской диктатуры. Другой к этому присоединяет, что, будучи революционной армией и международной, Красная Армия должна быть наступательной. Третий предлагает в целях наступательности обратить особое внимание на кавалерию и авиацию. Наконец, четвертый предлагает не забывать о применении тачанок Махно. С миру по тачанке — Красной Армии доктрина. Однако нужно сказать, что в этих открытиях крупицы здоровых — не новых, но правильных мыслей совершенно тонут под шелухой пустословия.
Что такое военная доктрина?
Не будем искать общих логических определений потому, что они сами по себе вряд ли выведут нас из затруднения23. Подойдем лучше к вопросу исторически. Старый взгляд гласил, что основы военной науки вечны и общи для всех времен и народов. Конкретное же преломление этих вечных истин имеет национальный характер. Отсюда — немецкая военная доктрина, французская, русская и т.д. …

Война, о которой мы говорим, есть общественное и историческое явление, которое возникает, развивается, меняет формы и должно исчезнуть. Но субъектом войны является человек, который имеет известные устойчивые анатомические и психические черты и вытекающие из них приемы и навыки. Человек действует в определенной и сравнительно устойчивой географической среде. Таким образом, во всех войнах всех времен и народов были некоторые общие, относительно устойчивые (но вовсе не абсолютные) черты. На их основе развивается историческое военное искусство. Его методы и приемы меняются так же, как и общественные условия, его определяющие (техника, классовое строение, формы государственной власти).
Под именем национальной военной доктрины и понимался сравнительно устойчивый, но все же временный комплекс (сочетание) военных расчетов, методов, приемов, навыков, лозунгов, настроений — в соответствии со всем строем общества и, прежде всего, характером господствующего класса.
Что такое, например, военная доктрина Англии? В ее состав, очевидно, входят (или входили): признание необходимости морской гегемонии, отрицательное отношение к постоянной сухопутной армии и к воинской повинности, или, еще точнее: признание необходимости, чтобы английский военный флот был сильнее двух следующих самых сильных флотов, вместе взятых, и тем обеспечивал возможность содержания маленькой армии на добровольческих началах. С этим было связано поддержание такого порядка в Европе, при котором ни одна из сухопутных держав не могла получить решающего перевеса на континенте.
Несомненно, что эта английская «доктрина» была самой устойчивой из всех военных доктрин. Ее устойчивость и определенность обуславливались длительным, планомерным, безостановочным развитием великобританского могущества — без таких событий и потрясений, которые радикально меняли бы мировое (или европейское, что раньше означало то же самое) соотношение сил. Сейчас, однако, это положение окончательно нарушилось. Сильнейший удар своей «доктрине» Англия нанесла во время войны, будучи вынуждена строить свою армию на основе воинской повинности. «Равновесие» на европейском континенте нарушено. Устойчивость нового соотношения сил ни в ком не вызывает доверия. Могущество Соединенных Штатов исключает возможность дальнейшего автоматического поддержания господства великобританского флота. Сейчас рано предсказывать, чем закончится вашингтонская конференция. Но совершенно очевидно, что со времени империалистической войны «военная доктрина» Великобритании стала недостаточной, несостоятельной и прямо негодной. А новой на смену еще нет. И очень сомнительно, чтобы она появилась, ибо эпоха военных и революционных потрясений и радикальной перегруппировки мировых сил ставит очень узкие пределы военной доктрине в том смысле, в каком мы ее выше определили по отношению к Англии: военная «доктрина» предполагает относительную устойчивость внешней и внутренней обстановки.
Гораздо менее определенный и устойчивый характер, даже и в прошлую эпоху, получает военная доктрина, если мы обратимся к странам европейского континента. Что составляло — хотя бы за промежуток времени между Франко-прусской войной 1870–71 годов и империалистической войной 1914 г. — содержание военной доктрины Франции? Признание, что Германия есть наследственный непримиримый враг, идея реванша, воспитание армии и молодого поколения в духе этой идеи, культивирование союза с Россией, преклонение перед военной мощью царизма, наконец, поддержание, хотя и не очень уверенное, бонапартистской военной традиции смелого наступления. Длительная эпоха вооруженного мира (с 1871-го по 1914 г.) придавала все же относительную устойчивость военно-политической ориентации Франции. Но чисто военные элементы французской доктрины были очень скудны. Война подвергла доктрину наступления жесткому испытанию. Французская армия после первых же недель зарылась в землю, и хотя истинно французские генералы и истинно французская пресса не уставали твердить в первый период войны, что подземная, траншейная война есть низменное немецкое изобретение и не отвечает геройскому духу французского воина, тем не менее вся война разыгралась как позиционная борьба на истощение. В настоящее время доктрина чистого наступления, хотя и перенесена в новые уставы, но, как увидим, встречает резкий отпор в самой Франции.
Военная доктрина послебисмарковской Германии была несравненно более агрессивной по существу, в соответствии с политикой страны, но более осторожной по стратегическим формулировкам. «Принципы стратегии ни в чем не возвышаются над здравым смыслом», — учила германская инструкция для высших военачальников. Однако быстрый рост капиталистического богатства и народонаселения поднимал правящие верхи, и прежде всего дворянско-офицерскую касту Германии, на все большую высоту. Правящие классы Германии лишены были опыта деятельности в мировом масштабе, не рассчитали сил и средств, придали своей дипломатии и стратегии архиагрессивный характер, совершенно разошедшийся со «здравым смыслом». Германский милитаризм пал жертвой своей необузданной наступательности.
Что отсюда вытекает? Что под именем национальной доктрины в прошлые эпохи понимался комплекс устойчивых руководящих дипломатических и военно-политических идей и более или менее связанных с ними стратегических директив. Причем так называемая военная доктрина — формула военной ориентировки правящего класса данной страны в международных условиях — оказывалась тем более оформленной, чем более определенным, устойчивым и планомерным в своем развитии было внутреннее и международное положение страны.
Империалистическая война и выросшая из нее эпоха величайшей неустойчивости во всех областях совершенно вырвали почву из-под национально-военных доктрин и поставили в порядок дня необходимость быстрого учета изменяющейся обстановки, ее новых группировок и комбинаций и «беспринципного» лавирования под знаком забот и тревог сегодняшнего дня. Вашингтонская конференция открывает на этот счет поучительную картину. Совершенно неоспоримо, что сейчас, после того как старые военные доктрины подверглись испытанию в империалистической войне, ни у одной страны не осталось таких устойчивых принципов и идей, которые можно было бы назвать национальной военной доктриной.
Можно, правда, высказать предположение, что национальные военные доктрины снова сложатся, как только определится новое мировое соотношение сил и место в нем каждого отдельного государства. Однако это предполагает ликвидацию революционной эпохи, потрясений, смену ее новой эпохой органического развития. Но именно для такого предположения нет никаких оснований…
Есть у нас «военная доктрина» или нет?
Итак, нужна ли нам «военная доктрина» или не нужна? Кое-кто обвинял меня в том, что я «уклоняюсь» от ответа на этот вопрос. Но ведь для того, чтобы ответить, нужно знать о чем спрашивают, т.е. что понимают под военной доктриной. Пока вопрос не поставлен ясно и осмысленно, приходится «уклоняться» от ответа. Чтобы приблизиться к правильной постановке вопроса, расчленим, после всего изложенного выше, самый вопрос на его составные части. С этой точки зрения в военную «доктрину» могут войти следующие элементы:
1. Основная (классовая) ориентировка нашей страны, представленной своим правительством, в вопросах хозяйства, культуры, пр., т.е. во внутренней политике.
2. Международная ориентировка рабочего государства. Важнейшие линии нашей мировой политики и в связи с этим возможные театры военных действий.
3. Состав и строение Красной Армии в соответствии с природой рабоче-крестьянского государства и задачами его вооруженной силы.
4. Стратегическое и тактическое учение Красной Армии. Учение об организации армии (п. 3) вместе со стратегическим учением (п. 4) и должны, очевидно, составлять военную доктрину в собственном (или в тесном) смысле слова. Расчленение можно было бы повести и далее. Так, возможно выделить из перечисленных пунктов вопросы о технике Красной Армии, о постановке пропаганды в ней и пр.
Нужно ли, чтобы у правительства, у руководящей партии, у военного ведомства по всем этим вопросам были определенные воззрения? Ну разумеется нужно. Можно ли строить Красную Армию, не имея взглядов на то, какой должен быть ее социальный состав, как укомплектовывать офицерско-комиссарский корпус, как формировать, обучать и воспитывать части и пр.? В свою очередь, нельзя иметь ответа на эти вопросы, не разобравшись в основных, внутренних и международных задачах рабочего государства. Другими словами, военное ведомство должно иметь руководящие начала, на которых оно строит, воспитывает и реорганизует армию…
Революционная политика и методизм
Насчет революционной наступательной войны для нас принципиального вопроса не существует. Но по отношению к этой «доктрине» пролетарское государство должно сказать то же, что сказал по отношению к революционному наступлению рабочих масс в буржуазном государстве (доктрина оффензивы) последний международный конгресс: только предатель может отрицать наступление; только простак может сводить к нему всю стратегию.
К сожалению, среди наших новоявленных доктринеров есть немало таких простаков наступления, которые под флагом военной доктрины пытаются внести в наш военный оборот те самые однобокие «левые» тенденции, которые ко времени III Коммунистического конгресса получили свое завершение в виде теории оффензивы: так как у нас революционная эпоха, то Коммунистическая партия должна вести политику оффензивы. Перевод «левизны» на язык военной доктрины означает возведение ошибки в степень. Сохраняя принципиальную основу непримиримой классовой борьбы, марксистская тактика в то же время отличается чрезвычайной гибкостью, подвижностью, или, говоря военным языком, маневренностью. Этой принципиальной выдержанности при гибкости методов и форм противостоит жесткий методизм, который из участия или неучастия в парламентской работе, из признания или отрицания соглашения с некоммунистическими партиями и организациями делает абсолютный метод, будто бы пригодный для всех и всяких обстоятельств.
Самое слово «методизм» чаще всего применяется в военно-стратегической литературе. Стремление возвести в устойчивую систему известную комбинацию действий, отвечающую определенным условиям, характеризует эпигонов, посредственных полководцев и рутинеров. Так как люди воюют не всегда, а с большими перерывами, то давление методов и приемов последней войны над сознанием военных деятелей эпохи мира представляет обычное явление. Методизм ярче всего проявляется поэтому в военной области. Несомненно, что ошибочные тенденции методизма находят свое выражение в потугах построения доктрины «наступательной революционной войны».
В эту доктрину входят два элемента: международно-политический и оперативно-стратегический, ибо речь идет, во-первых, о том, чтобы на языке войны развить наступательную международную политику с целью ускорения революционной развязки и, во-вторых, о том, чтобы усвоить самой стратегии Красной Армии наступательный характер. Эти два вопроса, хотя и связанные в известных отношениях, нужно, однако, расчленить.
Что мы не отказываемся от революционных войн, об этом свидетельствуют не только статьи и революции, но и крупные исторические факты. После того как польская буржуазия навязала нам (весной 1920 г.) оборонительную войну, мы сделали попытку развить нашу оборону в революционное наступление. Правда, оно не увенчалось успехом. Но именно отсюда вытекает немаловажный дополнительный вывод: революционная война, неоспоримое орудие нашей политики при известных условиях, может — при других условиях — дать результат, противоположный тому, на какой была рассчитана.
В период Брест-Литовска нам пришлось впервые применять в широком масштабе политико-стратегическое отступление. Тогда многим казалось, что оно будет для нас гибельным. Но прошло всего несколько месяцев, как обнаружилось, что время хорошо поработало за нас. В феврале 1918 года уже подкопанный германский милитаризм был, однако, еще недостаточно силен, чтобы раздавить нас с нашими ничтожными в то время военными силами. В ноябре он уже рассыпался в прах. Наше братское международно-политическое отступление было нашим спасением.
После Бреста нам пришлось вести непрерывную войну с белыми армиями и иностранными оккупационными отрядами. Эта малая война была и оборонительной и наступательной как в политическом, так и в военном отношении. В целом, однако, наша государственная международная политика за этот период была преимущественно политикой обороны и отступления (отказ от советизации прибалтийских государств, неоднократные предложения нами мирных переговоров при нашей готовности идти на самые крупные уступки, «новая» экономическая политика, признание долгов и проч.). Мы проявляли, в частности, величайшую уступчивость по отношению к Польше, предлагая ей условия более выгодные, чем те, какие были намечены для нее странами Антанты. Усилия наши не увенчались успехом. Пилсудский напал на нас. Война получила явно оборонительный характер с нашей стороны. Этот факт в чрезвычайной степени содействовал сплочению общественного мнения не только рабочих и крестьян, но и многочисленных буржуазно-интеллигентских элементов. Успешная оборона естественно развернулась в победоносное наступление. Мы, однако, переоценили революционность внутреннего положения Польши в тот период. Эта переоценка нашла свое выражение в чрезвычайной, т.е. несоразмерной с ресурсами, наступательности нашей операции. Мы шли вперед слишком налегке, и результат известен: мы были отброшены…
Неудача похода в Варшаву, победа буржуазии в Италии, временный отлив в Германии заставили нас проделать крутое отступление, которое началось с рижского договора и остановилось на условном признании царских долгов.
В области хозяйственного строительства мы за тот же период совершили не меньшее отступление: допущение концессий, уничтожение хлебной монополии, сдача в аренду многочисленных промышленных предприятий и пр. Основной причиной этих последовательных отступлений является факт продолжающегося капиталистического окружения, т.е. относительной устойчивости буржуазного режима.
Чего же, собственно, хотят те глашатаи военной доктрины (мы называем их для краткости доктринерами — они этого заслужили), которые требуют, чтобы мы ориентировали Красную Армию под углом зрения наступательной революционной войны? Хотят ли они голого признания принципа? Тогда они ломятся в открытую дверь. Или же они считают, что в международной или в нашей внутренней обстановке наступили такие условия, которые ставят для нас наступательную революционную войну в порядок сегодняшнего дня? Но тогда наши доктринеры должны направить свои удары не по военному ведомству, а по нашей партии и по Коммунистическому Интернационалу, ибо не кто другой, как мировой конгресс, этим летом дал, отпор наступательной революционной стратегии как несвоевременной, призвал все партии к тщательной подготовительной работе и одобрил как вытекающую из обстоятельств оборонительно-маневренную политику Советской России.
Или, может быть, кое-кто из наших доктринеров считает, что в то время, как «слабые» коммунистические партии в буржуазных государствах должны вести подготовительную работу, «всемогущей» Красной Армии надлежит развернуть наступательную революционную войну? Может быть, и впрямь некоторые нетерпеливые стратеги собираются переложить тяжесть международного или хотя бы только европейского «последнего решительного боя» на плечи Красной Армии? Кто всерьез проповедует такую политику, тому уж лучше повесить себе жернов на шею и поступить согласно дальнейшему евангельскому указанию.

Воспитание «в духе» наступления
Пытаясь выпутаться из противоречий наступательной доктрины в эпоху оборонительного отступления, т. Соломин придает «доктрине» революционной войны… воспитательное значение. Сейчас, признает он, мы действительно заинтересованы в мире и будем его всячески отстаивать. Но, несмотря на нашу оборонительную политику, революционные войны неизбежны. Мы к ним должны готовиться, а следовательно, и воспитывать наступательный «дух» на предмет будущей потребности. Наступление надо, следовательно, понимать не во плоти, а в духе и истине. Другими словами, наряду с мобилизационным запасом сухарей т. Соломин хочет иметь мобилизационный запас наступательного энтузиазма. Час от часу не легче. Если выше мы видели у нашего суровейшего критика непонимание методов революционной стратегии, то здесь мы констатируем непонимание законов революционной психологии.
Мы нуждаемся в мире не по соображениям доктрины, а потому, что трудящиеся устали от войны и лишений. Наши усилия направлены на то, чтобы отстоять для рабочих и крестьян возможно длительный период мира. Мы выясняем самой армии, что не можем демобилизоваться только потому, что нам грозят новые нападения. Из этих условий Соломин делает тот вывод, что мы должны «воспитывать» Красную Армию в идеологии наступательной революционной войны. Какой идеалистический взгляд на «воспитание»! «Мы не в силах воевать и не собираемся воевать, но должны быть готовыми, — мелан-холически мудрит т. Соломин, — а потому готовиться к наступлению, — такова противоречивая формула, к которой мы пришли». Формула действительно противоречивая. Но если Соломин думает, что это «хорошее» противоречие, диалектическое, то он ошибается, это просто путаница.
Наша внутренняя политика в последний период имела одной из важнейших своих задач сближение с крестьянином. Особенно остро вопрос о крестьянстве встает перед нами в армии. Думает ли Соломин серьезно, что теперь, когда непосредственная помещичья опасность устранена, а европейская революция остается потенциальной, мы можем сплотить более чем миллионную, на девять десятых крестьянскую армию под знаменем наступательной войны во имя развязки пролетарской революции? Такого рода пропаганда была бы мертва.
Конечно, мы ни на минуту не собираемся скрывать от трудящихся, в том числе и от Красной Армии, что принципиально мы всегда будем за наступательно-революционную войну в тех условиях, когда она может содействовать освобождению трудящихся в другиx странах. Но думать, что на этом принципиальном заявлении можно создать или «воспитать» действенную идеологию Красной Армии в нынешних условиях, значит не понимать ни Красной Армии, ни нынешних условий. В самом деле, каждый толковый красноармеец не сомневается, что если на нас зимой и весной никто не нападет, то мы-то уж во всяком случае не нарушим мира, а будем изо всех сил залечивать раны, пользуясь передышкой. В нашей истощенной стране мы учимся военному делу, вооружаемся, строим большую армию для того, чтобы обороняться, если на нас нападут. Вот эта «доктрина» — ясная, простая и отвечающая действительности.
Именно потому, что мы так ставили вопрос весной 1920 года, каждый красноармеец твердо усвоил себе, что буржуазная Польша навязала нам войну, которой мы не хотели и от которой мы стремились оградить народ величайшими уступками. Именно из этого сознания выросло величайшее возмущение против врага и ненависть к нему. Именно благодаря этому война, начавшись как оборонительная, могла развернуться как наступательная.
Противоречие между оборонительной пропагандой и наступательным в конечном счете — характером войны является «хорошим» жизненным диалектическим противоречием. И у нас нет никакого основания изменять характер и направление нашей военно-воспитательной работы в угоду путаникам, хотя бы и говорящим во имя военной доктрины.
Когда говорят о революционных войнах, то вдохновляются чаще всего воспоминанием о войнах Великой французской революции. Там тоже начали с обороны, на обороне создали армию, затем перешли в наступление. Под звуки Марсельезы вооруженные санкюлоты революционным помелом прошлись по всей Европе.
Исторические аналогии — дело очень соблазнительное. Прибегать к ним нужно, однако, с осторожностью. Иначе за формальными чертами сходства можно проглядеть материальные черты различия. Франция в конце ХVIII столетия была самой богатой и самой цивилизованной страной европейского континента, Россия XX столетия является самой бедной и самой отсталой страной Европы. Революционная задача французской армии имела гораздо более поверхностный характер, чем те революционные задачи, которые стоят перед нами сейчас: тогда дело шло о низвержении «тиранов», об устранении или смягчении феодального крепостничества. Ныне дело идет о полном уничтожении эксплуататорства и классового гнета.
Но и в отношении буржуазно-революционных задач роль оружия Франции, т.е. передовой страны по отношению к отсталой Европе, оказалась очень ограниченной и переходящей. К моменту падения бонапартизма, выросшего из революционной войны, Европа вернулась к своим королям и феодалам. В той гигантской классовой борьбе, которая разыгрывается ныне, роль военного вмешательства извне может иметь только сопутствующее, содействующее, вспомогательное значение. Военное вмешательство может ускорить развязку и облегчить победу. Но для этого нужно, чтобы революция созрела не только в социальных отношениях, — это уже есть, — но и в политическом сознании. Военное вмешательство, как щипцы акушера: примененное вовремя, оно способно облегчить родовые муки; пущенное в ход преждевременно, оно может дать лишь выкидыш.
Стратегическое и техническое содержание «военной доктрины» (маневренность)
Сказанное до сих пор относится не столько к самой Красной Армии, к ее строению и методам действий, сколько к тем политическим задачам, какие ей ставит рабочее государство.
Подойдем теперь к военной доктрине в более узком смысле слова. Мы слышали от тов. Соломина, что до тех пор, пока мы не утвердим доктрины наступательной революционной войны, мы будем путаться и сбиваться в организационных, военно-педагогических, стратегических и иных вопросах. Однако этого общего места нам маловато. Вместо того чтобы повторять, что из хорошей доктрины должны воспоследовать хорошие практические выводы, отчего бы не попробовать эти выводы предъявить. Увы! Как только наши доктринеры пытаются подойти к выводам, они преподносят нам либо беспомощный пересказ задов, либо вреднейшую отсебятину.
Энергичнее всего наши новаторы пытаются укрепить якорь военной доктрины в области оперативных вопросов. Стратегически Красная Армия, по их заявлениям, принципиально отличается от всех других армий, так как в нашу эпоху позиционной неподвижности основными чертами операций Красной Армии являются: маневренность и наступательность.
Несомненно, что операции гражданской войны отличаются чрезвычайной маневренностью. Но нужно со всей точностью поставить вопрос: вытекает ли маневренность Красной Армии из ее внутренних свойств, классовой природы, революционного духа, боевого порыва, — или же из объективных условий: огромности военных театров и относительной малочисленности войск? Этот вопрос имеет немаловажное значение, если допустить, что революционные войны будут вестись не только на Дону и на Волге, но и на Сене, на Шельде и на Темзе.
Но вернемся пока к родным рекам. Отличалась ли маневренностью только Красная Армия? Нет, стратегия белых сплошь маневренная, их войска были в большинстве случаев слабее наших количественно и морально, но выше по военной квалификации. Отсюда необходимость маневренной стратегии вырастала прежде всего для белых. Мы у них учились этой маневренности на первых порах. В последний период гражданской войны мы всегда имели маневр против маневра. Наконец, наибольшей маневренностью отличались действия отрядов Унгерна и Махно — этих бандитских вырождений гражданской войны. Какой отсюда вывод? Маневренность свойственна не революционной армии, а гражданской войне как таковой.
Операции в национальных войнах сопровождаются страхом перед пространством. Оторвавшись от базы, от своих, от области своего языка, армия или отряд попадает в абсолютно чужую среду, где не найдет ни опоры, ни прикрытия, ни помощи. В гражданской войне каждая из сторон найдет в тылу противника в большей или меньшей степени сочувствие и поддержку. Национальные войны ведутся (по крайней мере, велись) тяжеловесными массами с использованием всех национально-государственных ресурсов обеих сторон. Гражданская война означает раздвоение сил и средств потрясенной революцией страны и ведется, особенно на первых порах, инициативным меньшинством каждой стороны, следовательно, более или менее жидкими и потому подвижными массами и потому гораздо больше зависит от импровизации и случайностей.
Маневренность характеризует гражданскую войну в обоих лагерях. Нельзя, следовательно, маневренность считать особым выражением революционного характера Красной Армии…
Стремление закрепить и возвести в догмат те черты стратегии и тактики Красной Армии, которые характеризовали ее в прошлый период, могло бы нанести величайший ущерб и даже стать роковым. Уже заранее можно сказать, что операции Красной Армии на азиатском материке — если бы им там суждено было развернуться — имели бы по необходимости глубоко маневренный характер. Важнейшую, а в некоторых случаях и единственную роль пришлось бы играть коннице. Но, с другой стороны, нет никакого сомнения в том, что военные действия на западном театре имели бы гораздо более связанный характер. Операции на территории с другим по национальному составу и более плотным населением — при более высоком отношении численности армии к территории, — несомненно, приблизили бы войну к позиционной и во всяком случае свели бы маневренную свободу к несравненно более узким границам.
Признание недоступности для Красной Армии защиты укрепленных пунктов (Тухачевский) в общем и целом правильно подводит уроки прошлого периода, но ни в каком случае не может быть признано безусловным указанием для будущего. Защита укрепленных пунктов требует крепостных войск или, вернее, войск высокого уровня, сплоченных опытом и уверенных в себе. В прошлый период мы это только накопляли. Каждый полк в отдельности и вся армия в целом были живой импровизацией. Можно было обеспечить подъем, порыв — и мы этого достигали, но нельзя было искусственно создать необходимую рутину, автоматическую спайку, уверенность соседних частей во взаимной выручке. Нельзя было приказом создать традиции. Теперь это в значительной мере есть и будет накопляться чем дальше, тем больше. Этим самым заложены предпосылки как для лучшего ведения маневренных операций, так, в случае нужды, и для позиционных действий.
Надо отказаться от попыток строить абсолютную революционную стратегию, беря из нее элементы из ограниченного опыта трехлетней гражданской войны, где части определенного качества сражались в определенных условиях. От этого очень хорошо предостерегал Клаузевиц: «Совершенно естественно, — писал он, — что в революционных войнах (Франции) оказался такой, а не иной способ сражаться — способ, который теория вперед предвидеть не могла. Но зло состоит в том, что эти способы, построенные на данных условиях, легко могут пережить сами себя; они остаются неизменными в то время, когда обстоятельства понемногу совершенно изменились. От этого именно должна предохранить ясная и разумная критика. Такому методизму подчинялись в 1806 г. прусские генералы» и пр. Увы! — не одни только прусские генералы склонны к методизму, то есть к шаблону и трафарету…
Наступательность, инициативность и активность
В первый период революции красные войска вообще уклонялись от наступления, предпочитая братание и разговоры. В период, когда революционная идея стихийно разливалась по стране, этот метод был очень действителен. Белые в тот период, наоборот, пытались форсировать наступления, чтобы удержать свои войска от революционного распада. Даже и после того, как разговоры перестали быть важнейшим ресурсом революционной стратегии, белые продолжали отличаться большей наступательностью, чем мы. Только постепенно красные войска развили в себе активность и уверенность, обеспечивающие возможность решительных действий…
Именно в маневренной войне разница между обороной и наступлением чрезвычайно стирается. Маневренная война есть война в движении. Целью движений является истребление живой силы противника на 100 верст дальше или ближе. Маневр обещает победу, если сохраняет в наших руках инициативу. Основными чертами маневренной стратегии являются не формальная наступательность, а инициативность и активность. Та мысль, что Красная Армия в каждый данный момент решительно наступала на важнейшем фронте, временно ослабляя себя на остальных фронтах, и что именно этим ярче всего характеризуется ее стратегия за время гражданской войны (статья т. Варина), верна по существу, но односторонне выражена и потому не дает всех необходимых выводов. Наступая на одном фронте, который мы в данный момент, по политическим или военным соображениям, считали важнейшим, мы ослабляли себя на других фронтах, считая возможным обороняться и отступать на них. Но ведь это именно и свидетельствует, — странно, как этого не замечают! — что в общий наш оперативный замысел отступление входило наряду с наступлением как необходимое звено. Те фронты, где мы, обороняясь, отступали, были только участками общего нашего кольцеобразного фронта. На этих участках сражались части той же Красной Армии, ее бойцы и командиры, и если свести всю стратегию к наступлению, то очевидно, что войска на тех фронтах, где мы ограничиваемся обороной и даже отступаем, должны бы поддаться упадку и деморализации. В работу воспитания войск должна, очевидно, входить идея, что отступление не есть бегство, что бывает стратегическое отступление, вызываемое то стремлением сохранить в неприкосновенности живую силу, то сократить фронт, то глубже завлечь врага, чтобы тем вернее его раздавить. А раз законно стратегическое отступление, стало быть, неправильно сводить всю стратегия к наступлению. Особенно это ясно и неоспоримо — повторяем — именно по отношению к маневренной стратегии. Очевидно, маневр есть сложная комбинация движений и ударов, перебросок, маршей и боев — с окончательной целью раздавить врага. Но если из маневра исключить стратегическое отступление, то очевидно, что стратегия примет чрезвычайно прямолинейный характер, т.е. перестанет быть маневренной.
Тоска по устойчивым схемам
«Какую же и для чего мы строим армию? — спрашивает т. Соломин. — Иначе говоря: какие враги нам угрожают и какими стратегическими путями (оборона или наступление) мы наиболее быстро и экономично справимся с ними?» («Военная наука и революция» № 1, стр. 19).
Эта постановка вопроса ярче всего свидетельствует, что мысль самого Соломина, который вещает о новой военной доктрине, находится целиком в плену у методов и предрассудков старого доктринерства. У австро-венгерского Генерального штаба (как и у других) имелись в течение десятилетий разработанные варианты войны: вариант «и» (против Италии) и вариант «р» (против России) и соответственные комбинации этих вариантов. Численность итальянских и русских войск, их вооружение, условия мобилизации, стратегического сосредоточения и развертывания были в этих вариантах величинами если не постоянными, то устойчивыми. Таким образом, австро-венгерская «военная доктрина», опираясь на определенные политические предпосылки, твердо знала, какие враги угрожают империи Габсбургов, и из года в год размышляла над тем, как с этими врагами «экономично» справиться. Мысль работников Генерального штаба во всех странах текла по определенному руслу «вариантов». На изобретение лучшей брони у будущего неприятеля отвечали усилением артиллерии и наоборот. Воспитанным в этой традиции, рутинерам должно быть очень не по себе в условиях нашего военного строительства. «Какие враги нам угрожают?», т.е. где наши Генерально-штабские варианты будущих войн? И какими стратегическими путями (оборона или наступление) мы собираемся осуществить предначертанные варианты? Читая статью Соломина, невольно вспоминаю юмористическую фигуру начетчика военной доктрины, генерала Генерального штаба Борисова. Какой бы вопрос ни обсуждался, Борисов неизменно поднимал два пальца, чтобы иметь возможность сказать: «Вопрос этот может быть разрешен только в кругу других вопросов военной доктрины, а посему прежде всего надо установить должность начальника Генерального штаба». Из чрева этого начальника Генерального штаба должно произрасти древо военной доктрины и принести все необходимые плоды, примерно как это произошло в древности с дочерью восточного царя. Соломин, подобно Борисову, воздыхает, в сущности, об утерянном рае устойчивых предпосылок «военной доктрины», когда известно было за десять, за двадцать лет, какие враги, откуда и как угрожают. Соломину, как и Борисову, нужен универсальный начальник Генерального штаба, который собрал бы воедино черепки разбитой посуды, поставил на полку и наклеил ярлыки: вариант «п», вариант «p» и пр., и пр. Может быть, Соломин назовет нам заодно и ту универсальную голову, которую он имеет в виду? Что касается нас, то мы — увы, такой головы не знаем и даже думаем, что ее не может быть, ибо задачи ей ставятся неосуществимые. Говоря на каждом шагу о революционных войнах и о революционной стратегии, Соломин как раз и проглядел революционный характер нынешней эпохи, порождающий полное нарушение устойчивости как в международных, так и во внутренних отношениях. Германия как военная держава не существует. Тем не менее французский милитаризм вынужден лихорадочными глазами следить за самыми незначительными событиями и изменениями во внутренней жизни Германии и на ее границах: а вдруг Германия поставит на ноги несколько миллионов человек? Какая Германия? Может быть, это будет Германия Людендорфа? Но, может быть, эта Германия только даст толчок, который будет смертельным для нынешнего гнилого полуравновесия, и расчистит путь Германии Либкнехта и Люксембург? Сколько «вариантов» нужно иметь Генеральному штабу? Сколько планов войны нужно иметь, чтобы «экономично» справиться со всеми опасностями?
У меня в архиве есть немало докладных записок, и толстых, и тонких, и средних, ученые авторы которых с любезным педагогическим терпением разъясняли нам, что уважающая себя держава должна завести определенные, урегулированные отношения, уяснить заранее своих возможных врагов, завести себе подходящих союзников или по крайней мере нейтрализовать всех, кого можно. Ибо — разъясняли эти докладчики, — нельзя готовиться «втемную» к будущим войнам; нельзя определить ни численности армии, ни ее штатов, ни ее расположения. Под этими докладами я не помню подписи Соломина, но мысли его были. Авторы все как на зло были борисовской школы.
Международная и в том числе международно-военная ориентировка сейчас потруднее, чем в эпоху тройственного союза и тройственного согласия. Но тут уж ничего не поделаешь: эпоха величайших в истории потрясений, военных и революционных, нарушила кое-какие варианты и шаблоны. Устойчивой, традиционной, консервативной ориентировки ныне не может быть. Ориентировка должна быть бдительной, подвижной и ударной, если хотите — маневренной. Ударной — не значит наступательной, а значит строго отвечающей сегодняшней комбинации международных отношений и сосредотачивающей на сегодняшней задаче максимум сил.
Ориентировка в нынешних международных условиях требует гораздо более квалифицированной работы мысли, чем выработка консервативных элементов военной доктрины в прошлую эпоху. Но зато и работа эта выполняется в гораздо более широком масштабе и с применением гораздо более научных методов. Основная работа по оценке международного положения и вытекающих отсюда для пролетарской революции и Советской Республики задач выполняется партией, ее коллективной мыслью, и в директивных формах — ее съездами и ее Центральным комитетом. Мы имеем в виду не только Российскую Коммунистическую Партию, но и нашу международную партию. Какими педантскими кажутся требования Соломина составить каталог наших врагов и определить, будем ли мы и на кого именно наступать, в сравнении с той работой по оценке всех сил революции и контрреволюции в их сегодняшнем состоянии — в их развитии, какую сделал последний конгресс Коммунистического Интернационала! Какой же вам еще «доктрины»?
Тов. Тухачевский обращался к Коммунистическому Интернационалу с предложением устроить при нем международный Генеральный штаб. Конечно, это предложение было неправильно, не отвечало обстановке и задачам, какие формулировал сам конгресс. Если сам Коммунистический Интернационал мог быть фактически создан лишь после того, как в важнейших странах создались сильные коммунистические организации, тем более международный Генеральный штаб мог бы возникнуть только на основе национальных Генеральных штабов нескольких пролетарских государств. Пока этого нет, международный штаб неизбежно превратился бы в карикатуру. Тухачевский счел необходимым свою ошибку усугубить, напечатав свое письмо в конце своей интересной книжки «Война классов». Это ошибка того же порядка, как и стремительный теоретический натиск тов. Тухачевского на милицию, будто бы стоящую в противоречии с Третьим Интернационалом. Необеспеченные наступления представляют вообще, — заметим мимоходом, — слабую сторону тов. Тухачевского, одного из даровитейших наших молодых военных работников…
Дух обороны и дух наступления
Но ведь «нельзя одновременно воспитывать в духе обороны и в духе наступления», — говорит Соломин (стр. 22). Вот это-то и есть доктринерство. Почему нельзя? Кто сказал, что нельзя? Где и кем это доказано? Никем и нигде, ибо это в корне неверно. Все искусство нашего военного строительства (не только военного) в Советской России состоит в том, чтобы сочетать международные революционно-наступательные тенденции пролетарского авангарда с революционно-оборонительными тенденциями крестьянской массы и даже широких кругов самого рабочего класса. Это сочетание отвечает всей международной обстановке. Уясняя смысл ее передовым элементам армии, мы тем самым научаем их правильно сочетать оборону и наступление не на стратегическом только, а в революционно-историческом смысле слова. Не думает ли Соломин, что это угашает «дух»? У него и его единомышленников есть на это намеки. Но уж это чистейшая левоэсеровщина! Уяснение существа международной и внутренней обстановки и активное, «маневренное» к ней приспособление не могут угашать дух, а могут только закалять его.
Или, может быть, в чисто военном смысле нельзя готовить армию и для обороны, и для наступления? Но и это пустяки. Тухачевский подчеркивает в своей книжке ту мысль, что оборона в гражданской войне не могла или почти не могла иметь позиционной устойчивости. Отсюда Тухачевский делает тот правильный вывод, что оборона в таких условиях должна иметь по необходимости активный и маневренный характер, так же как и наступление. Если мы слишком слабы для нападения, мы стремимся вырваться из объятий противника, чтобы затем собраться в кулак на его дальнейшем пути и ударить его по больному месту. Неверно до нелепости утверждение Соломина, будто армия дрессируется по специальности — для обороны или для нападения. Оборона и наступление входят переменными моментами в борьбу, тем более маневренную. Кто хорошо обороняется там, где нужно обороняться, и хорошо наступает там, где нужно наступать, тот побеждает. Вот единственно здоровое воспитание, которое мы должны дать нашей армии, прежде всего в лице ее командного состава. Ружье со штыком годится для обороны и нападения. Точно так же и рука бойца. Сам боец и часть, в которую он входит, должны быть подготовлены для борьбы, для отстаивания себя, для отпора врагу, для разгрома врага. Хорошо наступает тот полк, который умеет обороняться. Хорошая оборона должна только полку, желающему и умеющему наступать. уставы должны учить драться, а не натаскивать на наступление.
Революционность есть состояние духа, а не готовый ответ на всe вопросы. Она может дать подъем, обеспечить порыв. Подъем и порыв — драгоценнейшее условие успеха, но не единственное. Нужна ориентировка, нужна выучка. А доктринерские шоры долой!
Ближайшие задачи
Но неужели же в сложном переплете международных отношений не выделяются более ясные и отчетливые элементы, по которым мы должны были бы равняться в нашей военной работе ближайших месяцев?
Такие элементы есть, и они слишком громко говорят за себя, чтобы их можно было почитать секретными. На Западе это — Польша и Румыния, а за их спиной — Франция. На Дальнем Востоке это — Япония. Вокруг да около Кавказа — Англия…
Все эти вопросы не допускают какого-либо абсолютного решения. Речь может идти только об эмпирических приближениях и о своевременных к ним поправках в зависимости от перемены обстановки. Только безнадежные доктринеры думают, что ответы на вопросы мобилизации, формирования, обучения, воспитания, стратегии и тактики можно получить дедуктивным, формально-логическим путем из предпосылок священной «военной доктрины». Не магических, всеспасающих военных формул не хватает нам, а более тщательной, внимательной, точной, бдительной, добросовестной работы на тех основах, которые нами уже прочно заложены. Наши уставы, наши программы, наши штаты несовершенны. Это бесспорно. Прорех, неправильностей, устарелого, незаконченного — сколько угодно. Это нужно исправлять, улучшать, уточнять. Но как и под каким углом зрения?
Нам говорят, что в основу пересмотра и исправлений нужно положить доктрину наступательной войны. «Эта формула означает, — пишет Соломин, — самый решающий поворот (в строительстве Красной Армии); приходится пересмотреть все сложившиеся у нас взгляды, произвести полную переоценку ценностей с точки зрения перехода от чисто оборонительной стратегии к наступательной. Воспитание командного состава, подготовка одиночного бойца, вооружение — все это (!) должно впредь проходить под знаком наступления»… (Стр. 22).
«Только при наличии такого единого плана, — пишет он же, — начавшаяся реорганизация Красной Армии выйдет из состояния бесформенности, разброда, несогласованности, шатания и отсутствия ясно сознанной цели». Выражения у Соломина, как видим, строго наступательные, но утверждения — вздорные. Бесформенность, шатание и разброд — в его собственной голове. Объективно в нашем строительстве есть трудности и есть практические ошибки. Но ни разброда, ни шатания, ни несогласованности нет. И армия не позволит Соломиным выписывать свои организационные и стратегические мысли и тем вносить шатание и разброд.
Уставы и программы нужно пересмотреть не под углом доктринерской формулы чистого наступления, а с точки зрения проделанного четырехлетнего опыта. Нужно читать, обсуждать и проверять уставы на совещаниях командного состава. Нужно, чтобы живое еще воспоминание о боевых действиях, больших и малых, было сопоставлено с формулой устава и чтобы каждый командир сознательно сказал себе, отвечают ли слова делу или нет и если расходятся, то в чем. Собрать этот упорядоченный опыт, подытожить его, оценить его в центре стратегическим, тактическим, организационным, политическим критерием более высокого опыта; разгрузить уставы и программы от устарелого, излишнего, приблизить их к армии и заставить армию почувствовать, насколько они нужны ей и в какой мере они могут заменить ей самодельщину, — вот действительно большая и насущная задача!
Ориентировка международного масштаба и большого исторического размаха у нас есть. В одной своей части она уже проверена опытом; в другой — проверяется и выдерживает испытание. Революционной инициативой и духом наступления коммунистический авангард обеспечен в достаточной мере. Не словесное, крикливое новаторство насчет новых военных доктрин нам нужно и не трескучее их провозглашение, а систематизация опыта, улучшение организации, внимание к мелочам.
Прорехи нашей организации, нашу отсталость и бедность, особенно техническую, не возводить нам нужно в символ веры, а устранять всемерно, стремясь приблизиться в этом отношении к империалистским армиям, которые все заслуживают быть разгромленными, но y которых есть кое-какие преимущества: богатая авиация, обильные средства связи, хорошо обученный, тщательно подобранный командный состав, точность учета средств, правильность взаимоотношений. Конечно, это лишь организационно-техническая оболочка. Морально, политически буржуазные армии распадаются или идут навстречу распаду. Революционный характер нашей армии, классовая однородность командного состава и массы бойцов, коммунистическое руководство — вот где могущественнейшая и несокрушимая наша сила. Ее у нас никто не отнимет. Все внимание должно быть ныне направлено не на фантазерскую перестройку, а на улучшение и уточнение. Правильно до-ставлять в части пищу, не гноить продуктов, варить хорошие щи, научить истреблять вошь и содержать тело в чистоте, правильно вести занятия и поменьше в комнате, побольше под открытым небом; толково и конкретно подготовлять политические беседы; снабдить каждого бойца служебной книжкой и правильно вести записи; научить чистить винтовки, смазывать сапоги, научить стрельбе, помочь командному составу превратить в свою внутреннюю сущность уставные заповеди о связи, о разведке, донесениях, охранении; учиться и учить применению к местности; правильно наматывать портянки, чтобы не натирать ноги; еще раз смазывать сапоги — такова наша программа на ближайшую зиму и на ближайшую весну.
Кто эту деловую программу назовет в праздничный день военной доктриной, с того не взыщется.
(Военная наука и революция. 1921. Кн. 2. С. 204–234)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий