Нравственный элемент армии

Не нужно забывать, что боевая сила армии заключается не в отдельных людях, как бы их ни было много и на какой бы степени совершенства ни стояло их техническое образование как индивидуумов, а в тех частях или подразделениях армии, которые называются тактическими единицами, как рота и батальон. Каждая такая единица, чтобы быть действительной силой, должна представлять из себя в нравственном отношении одно целое, как отдельный человек; люди, составляющие ее, должны быть нравственно спаяны между собой так, чтобы часть составляла один нравственный индивидуум. Такая часть имеет как бы одну душу, проникнутую одним желанием, и один ум, оживленный одной мыслью, и единую волю, стремящуюся к одной цели. Отдельные личности тактической единицы можно еще уподобить отдельным органам какого-либо организма, которые повинуются воле единого разума. От единства и согласия в действиях этих органов в организме зависит нормальное отправление органической жизни, а в части этим обусловливается сила, а следовательно, успех в бою. Чтобы достигнуть такого единства в тактической единице, нужно так воспитать солдата, чтобы он составлял такую органическую часть ее, что без сильной нравственной боли он не мог бы быть оторван от нее.
Вот как понимаем мы то, что называется нравственным элементом или духом армии. При низком состоянии этого духа никакие усовершенствования ни в материальной части, ни в технике военного искусства не дадут настоящей боевой армии. Милиция, например, тем только и отличается от регулярной армии, что нравственный элемент в ней находится на первой ступени своего развития. Можно сказать, что нравственный элемент — это душа боевой армии: отнимите от нее эту душу, и она превратится в безжизненный труп, готовый разложиться при первом же ударе. Вот что значит воспитание солдата как воина, воспитание, которое создает то, что мы назвали душой армии…
Военная часть не есть простое, случайное собрание людей: это не чиновники или просто служащие военного министерства, принадлежность к которому выражалась бы тем или другим покроем сюртука. Сила армии состоит не в одном том, что в ней каждый солдат был хорошо обучен технике военного дела; одного этого мало: нужно еще, чтобы каждая часть — рота, батальон, дивизия — была охвачена тем нравственным единством, которое, составляя из нее как бы одно живое существо, заставляет ее, как одного человека, выбирать в бою одно из двух: смерть или победу. Такая часть действительно составляет одно живое и разумное существо, воодушевленное одним чувством и проникнутое одной мыслью. Вот в чем заключается, главным образом, сила армии, а обучить войска недолго, но что из этого выйдет? — вот вопрос. Это будет не армия, а хорошо обученное ополчение, в нравственном отношении даже хуже, так как ополчение всегда вызывается в самый разгар войны, когда всякий русский бывает более или менее патриотически настроен, когда страсти в народе сильно возбуждены.
Говорить о громадном значении нравственного начала в армии значило бы говорить о такой истине, которая давно всем известна.

Но что нужно для того, чтобы развить в армии это начало?
Для этого нужно прежде всего, говоря словами других, «чтобы солдат сросся с своим полком, величался его заслугами, даже смотрел свысока на другой мундир, одним словом, чтобы полк стал для него чем-то вроде особой национальности, маленькой родиной». Дух товарищества, развивающий храбрость в солдатах, должен быть постоянно поддерживаем полководцем; солдат должен считать свою армию и своего полководца непобедимыми, полк свой самым храбрым и самым славным во всей армии. Такие убеждения возвышают силу и мужество солдат.
Честь и славу своего полка, вот что солдат должен ставить выше всего, даже выше собственной жизни. Для того чтобы выработать в войсках такое высокое нравственное начало, есть только два пути: во-первых, долгосрочная служба; во-вторых, такая организация армии, при которой каждая часть комплектуется людьми одной местности. Первым путем развивался дух наших войск тогда, когда наш солдат служил почти бессменно двадцать пять лет; через это полк становился для него действительно второй родиной. Второй путь получил свое приложение в прусской армии. Первый путь — путь менее прочный, так как солдат здесь все-таки временный житель в полку: рано или поздно он должен оставить его. Напротив, второй путь — путь более действительный, потому что полк здесь для солдата не условная, а настоящая родина: он родился, вырос и, может быть, всю жизнь проживет в округе своего полка; легко может случиться, что его отец, братья и другие близкие родственники служили в этом полку. Как же после этого не считать ему своим родным тот полк, к которому принадлежит весь его род и традиции которого перешли к нему от отца, брата или дяди?
Отсюда понятно, какая нравственная сила должна таиться в той части, которая составляет действительную, а не условную родину для своих солдат. Таким образом, если мы хотим, чтобы наша армия обладала хорошим военным духом, мы должны выбирать одно из двух: или возвратиться к прежней долгосрочной службе, или же, оставаясь при коротких сроках, должны каждую часть комплектовать людьми одного постоянного участка. Средины здесь нет и не может быть.
Вот почему трудно предполагать, чтобы в армии, имеющей короткие сроки службы и такую систему комплектования, при которой в момент войны части не наполняются наполовину людьми, не знавшими до сих пор ни части, в которую они попали, ни друг друга, ни тех, кто через несколько дней должен вести их в бой, чтобы в такой армии нравственный элемент находился на желаемой высоте. В самом деле, что может быть общего, например, у нас между жителем Пермской и Подольской губерний, между новгородцем и саратовцем? Что общего между этими людьми, кроме одного имени — русского? Правда, они имеют общее отечество. Но идея отечества создает национальный, а не полковой дух. А нам нужен преимущественно последний: при патриотическом настроении люди отдельно, пожалуй, будут храбры, но при этом не может быть храбрых частей, как полк, батальон, рота; а в этом-то и заключается вся суть дела. Лично храбрых людей мы найдем много в каждой недозрелой армии; но храбрых частей мы не сыщем в ней ни одной. А между тем храбрость отдельных личностей, как бы ни было их много, еще немного значит в таком деле, где нужен дружный общий натиск, а не отдельные вспышки. Личная храбрость — это более или менее ярко вспыхивающее пламя, а не тот страшный поток лавы, которому можно уподобить дружный и стремительный натиск какой-либо части и который, не зная никаких преград, все опрокидывает и сокрушает на своем пути…
Нам нужны не отдельные храбрецы, которых много найдется во всяком ополчении, а храбрые части, где и робкий от природы делается в некотором роде храбрецом, увлекаясь общим порывом своих товарищей. Но такая часть возможна только там, где между людьми развито в сильной степени товарищество, взаимная порука, где каждый знает, что его окружают не чуждые ему люди, что он идет на врага рука об руку не с людьми, имеющими с ним общего один лишь цвет воротника, а с товарищами своего, может быть, детства, с теми, которых он знает со школьной скамьи и в которых он уверен, что они, в случае надобности, постоят и за него, как за самих себя. Кроме того, в такой части каждый помнит, что худая или добрая слава его вернется вместе с ним или, если ему придется пасть, с его товарищами в родную деревню. Недаром же все, кто понимает сущность военного дела, придают такое огромное значение товариществу, которое должно существовать между людьми каждой части…
В нашей армии высшая часть — дивизия. Вспомним, какое устройство получит она: это, можно сказать, цельный, вполне законченный механизм, если можно сделать такое уподобление, части которого будут связаны между собой не одним цветом погонов, но более прочной, нравственной связью. Тогда дивизия будет выражать собой иное понятие, чем теперь: нынешняя дивизия — ни более ни менее как сводка нескольких частей в одну большую часть; тогда же она будет выражать не только боевую единицу, но и понятие об известной территории, с известным количеством населения, которое, составляя в военном отношении одно целое, будет нравственно ответственным лицом за поведение всех частей дивизии. Таким образом, дивизия является у нас представительницей, в военном отношении, известного числа населения. Отсюда понятна та нравственная связь, которая будет существовать между всеми частями дивизии: здесь каждая часть — живой орган, связанный со своим организмом не механически, как ныне, а сросшийся с ним органически. Такая дивизия, как живой организм, состоящий из частей, нравственно сросшихся между собой, будет живо чувствовать на себе каждую невзгоду, постигшую ту или другую ее часть…
Но для того чтобы солдат мог привязаться к своему командиру всей силой своей души, чтобы воля его командира была для него священна не только по сознанию долга, но и по инстинктивному влечению, нужно кроме личных качеств командира, чтобы солдат знал его не только по имени, но и по тем продолжительным и беспрерывным отношениям, которые устанавливаются между ними тогда, когда солдат или вовсе не покидает своей части, или если оставляет ее, то лишь на самое короткое время.
Ничего этого не может быть там, где существует система бессрочных отпусков и где принят такой порядок в комплектовании, в силу которого части комплектуются сборными людьми. Возьмем какую-либо кадровую часть, в которой только 1/3 всех людей находится постоянно налицо, и приведем ее в военный состав. Что при этом окажется? А то, что 2/3 людей будут знать своих офицеров и офицеры их так же хорошо, как два человека, в первый раз в жизни встретившихся, знают друг друга… И это в то время, когда части предстоит через несколько дней испытать такую сильную пробу, как кровавый бой. Теперь спрашивается: может ли быть тут речь о том нравственном влиянии командира на свою часть и о той духовной связи солдата с его начальником, которые в критические минуты боя бывают ничем не заменимы?
Не то должно быть, как нам кажется, при том устройстве нашей армии, о котором мы говорим здесь.
Мы уже видели, что люди в первый раз становятся в близкие отношения к своему ротному командиру еще в школе, т.е. в таком возрасте, когда человек всей силой своей юношеской души привязывается к другому. Вспомним, какое влияние имел на нас в школе наш любимый учитель или профессор. Правда, что ротный командир здесь ни тот ни другой; но в глазах деревенского парня, готовящегося поступить в ряды армии, он, как начальник не только училища, но и всей роты, поставлен, конечно, гораздо выше, чем простой учитель. При этом рекрут видит, с каким вниманием начальник роты относится не только к тому, чтобы он хорошо учился, но и ко всем его нуждам как рекрута и будущего воина. Эти отношения — отношения отца к детям.
Но в настоящем случае в положении ротного командира есть другая особенность, которой вовсе не существует теперь, — это его отношение ко всему населению участка. Его знает почти все население ротного участка, и местный житель при встрече с ним говорит заезжему лицу такую, например, фразу: «Это наш ротный командир». Какое понятие он выразил этими словами? Почему он назвал его «наш»? Он назвал его так, очевидно, потому, что понятие о роте, в настоящем случае, не ограничивается только одной частью, как теперь, а распространяется на все население участка.
Но вот объявлена война; войска идут в дело; между тем люди находятся еще под свежим впечатлением только оставленной родины. Вот в чем кроется сила, которая в руках ловкого командира способна натворить чудеса. Одно удачное слово, одно напоминание людям о том, что они защищают родной кров, родной очаг, который они только что оставили и воспоминание о котором так еще свежо и живо, может удесятерить силы людей.
Может быть, нам заметят, что мы ставим нашу армию слишком в тесные отношения к населению?
Действительно, мы ставим ее в такие отношения, и ставим потому, что, по нашему мнению, в этом, и только в этом одном, заключается наша действительная сила, а не воображаемое могущество, которое приводит лишь к горьким разочарованиям, что мы еще не так давно испытали. Нам нет нужды, как другим европейским государствам, уединять нашу армию и ставить ее особняком от народа; напротив, мы должны организовать ее так, чтобы она слилась с населением, что нам даст действительно народную армию в тесном значении этого слова. Такая именно армия нам и нужна:
Во-первых, потому, что у нас каждая европейская война будет, вследствие своей громадности, непременно народной войной, тем более что в настоящее время все европейские войны стали принимать характер народных войн. А для народной войны, очевидно, нужна народная, а не солдатская или казенная армия, которой далеко не хватит для такой гигантской борьбы.
Во-вторых, потому, что такая армия гораздо более соответствует государственному строю России как строго монархическому, ее экономическим условиям как страны по преимуществу земледельческой и, наконец, самому духу русского народа, который, как народ преимущественно земледельческий, держится исключительно консервативных начал. Ни один класс народа, в каком бы то ни было государстве, не обладает таким постоянством в своих стремлениях и не держится так крепко существующих порядков, как именно класс земледельческий.
С другой стороны, русский человек никогда не был и не будет воином по ремеслу, как, например, француз, как бы ни старались против его природы сделать его таким. Это скорее вооруженный гражданин, воин по долгу, который вооружился не для того, чтобы упиваться славой и блеском своего оружия; нет, он далек от этого: если он поднимется и последует призыву своего Венценосного Вождя, то лишь для того, чтобы с оружием в руках защищать дорогие интересы своей родины — религию и национальную независимость, для которых он жертвовал всем своим достоянием.
Кто же не знает, что в природе славянина вообще и русского народа в частности нет ничего воинственного? Для нашей армии сто лет мира — сущее благодеяние, и она в эти сто лет не сделает ни одного намека на то, чтобы ее вели в бой из одной славы, потому что одна слава, один блеск оружия для ее — пустой звук, не говорящий ей ничего.
Вот почему можно сказать смело, что нет народа, которому больше шла бы чисто народная армия, которая не ищет славы и блеска, а защищает лишь интересы своего отечества.
Наше международное положение заставляет нас содержать громадную армию, сила которой равнялась бы силе большого союза; а такой армией, понятно, может быть только народная армия, потому что никакие материальные средства государства, как бы ни были они велики, не в состоянии содержать солдатскую армию в таких размерах, как это нам необходимо. Мы не говорим уже о том, что только с помощью народной армии, при участии всего 85-миллионного народа, Россия может разрешить в свою пользу те великие политические задачи, которые поставлены ей историей и которые рано или поздно заставят ее взяться за оружие, хотя бы мы и не желали, может быть, этого: против естественного хода вещей бессильна человеческая воля!..
Правда, у нас и теперь, кажется, не шутя думают, что наша армия и ныне имеет характер народной армии; в особенности, думают у нас, она станет такой, когда срок службы уменьшится и повинность будет распространена на всех. Но так ли это на самом деле? В этом ли одном выражается народность армии? Мы знаем, например, что французская армия давно имеет срок службы еще меньший, чем это предположено ввести у нас: там солдат на действительной службе находится только пять лет. Но кто же, не шутя, станет уверять, что французская армия — армия народная: ведь это будет не что иное, как горькая ирония.
Народность армии заключается не в коротких сроках службы и не во всеобщей повинности, а в такой военной системе, которая ставит ее в тесные отношения к народу; другими словами: она заключается в той нравственной связи ее с народом, которой так боялась наполеоновская династия и которой не боится династия Гогенцоллернов. Не в том, очевидно, нужно искать народность армии, что солдат, прослужив в ней более или менее короткий срок, поспешно оставляет ее: в этом еще не выражается та нравственная связь ее с населением, которая делает, например, прусскую армию народной, так как наш солдат, удаляясь на родину, порывает там всякую связь с полком, в котором служит и которого, может быть, более уже не увидит. С другой стороны, рекрут, поступая в армию, теряет всякую связь со своей родиной, утешаясь одним лишь воспоминанием: он самой военной системой уединяется, как бы замыкается в тот заколдованный круг, в котором он должен пробыть известное число лет, оторванный от своей родины. Отсюда видно, где порываются те нити, которые связывают народную армию с населением страны. Прусская армия не потому народна, что солдат служит там только три года, а потому, что там «…каждая провинция имеет свой армейский корпус, и каждый округ свой полк. Таким образом, солдат никогда не удаляется от своего жилища, часто видится с своими и находит в рядах армии товарищей своего детства, молодых людей из своего села. Воспоминания родины всюду его окружают, семейные узы не расторгнуты, и влияние домашней жизни не уничтожено»… Вот в чем заключается истинная народность армии.
Итак, наша армия есть и будет, несмотря на всеобщую повинность, армией солдатской до тех пор, пока она будет стоять особняком от народа и не примкнет к нему. А между тем одной казенной армией нам не обойтись, и в конце концов мы все-таки принуждены будем прибегать к народу, как мы делали уже не раз, вызывая ополчение. Но подобный порядок обращения к народным силам, может быть, имел смысл шестьдесят лет тому назад, но не теперь, когда военное искусство до такой степени усложнилось, что исключает возможность какой бы то ни было импровизации в военном деле… При казенной армии мы никогда не разовьем вполне всех наших естественных сил, которые может дать 85-миллионный народ. Мы видим, что из того довольно странного факта, что Россия с населением в 85 миллионов и с военным бюджетом более чем в 150 миллионов имеет в настоящее время менее вооруженных сил, чем Германия, население и военный бюджет которой вдвое меньше наших, причем содержание солдата у нас стоит дешевле, чем за границей. Чем может быть объяснен этот почти непонятный факт, как не искусственностью организации наших войск или вообще всей нашей военной системы, т.е. тем, что у нас все и всегда делается под влиянием тех теорий, которые вырабатываются западноевропейской жизнью и которые, поэтому, не всегда приложимы к русской жизни.
Жизненность этих начал выразится еще в том, что они будут иметь хорошее влияние на гражданскую жизнь народа. Мы не говорим уже об экономическом значении этих начал, не говорим о том, что, благодаря им, страна получит до 700 тысяч лучших своих работников, которых она теперь совершенно лишена; мы хотим сказать лишь о том нравственном влиянии на бытовую сторону народа, которое проведут эти начала в жизнь населения…
Теперь наш солдат, выходя в отпуск, делается вдруг после долгой неволи совершенно свободным: для наго уже не существует более тех зорких глаз, которые следили за его поведением на службе. И вот, почувствовав себя сразу совершенно свободным и вне всякого контроля, он, как невольник, только что освободившийся от тяжелого рабства, прежде всего набрасывается на удовольствия жизни, доступные солдату, предается праздности, оправдывая ее отдыхом после тяжелой службы; а праздность приводит его в общество таких людей, в кругу которых он привыкает и к пьянству, и к разврату, а разгульная жизнь докончивает остальное. Остановить нельзя, да и все окружающие его смотрят на это как на что-то совершенно естественное: в самом деле, человек столько лет томился в неволе, «дайте же душу отвести на свободе!»… После этого неудивительно, что наши отпускные, возвращаясь на службу, приносят с собой одни лишь пороки..
Ничего подобного не может быть там, где солдат не разлучается со своим семейством; где он отрывается от своих обычных гражданских занятий лишь на известную часть года; где и отец, и военное начальство смотрят за его поведением; где и мнение его ротных товарищей имеет для него силу, так как своими дурными поступками он может обесчестить всю роту.
Вот воспитательное значение тех начал, на которых, по нашему мнению, должна быть построена наша военная система. Само собой разумеется, что положительный ответ о достоинстве этих начал в отношении их влияния на народную жизнь может дать только один безошибочный судья — это опыт, которого мы, к сожалению, не имеем. Но если позволительно в подобных случаях обращаться к опыту других народов, то шестидесятилетний опыт прусской системы, как более других подходящий к предлагаемой нами, достаточно выяснил то влияние, которое она имела на бытовую сторону народа…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий