«Аксиома» Наполеона как основание для будущей доктрины

Настоящую статью мы посвящаем поднятому сейчас повсюду вопросу о военной доктрине и ее разновидностях. Мы различаем оперативную (высшетактическую) доктрину и тактическую (низшетактическую). Богатая практика Суворова определенно выставила еще воспитательную военную доктрину, учение о военном воспитании армии. В России за время мировой войны вырисовалось ясно, что М.И. Драгомиров не сумел перелить старую суворовскую доктрину в новые формы, современные военному искусству нашего времени, а потому она не вошла в душу русской армии. Проповедуя воспитание, Драгомиров отрицал муштровку. Между тем короткий срок службы лишал систему воспитания всякой силы. И русская армия не делала ни того ни другого. Германская школа восполнила недостаточность времени для воспитания разумно поставленною муштрою. Воспоминания Людендорфа и Гинденбурга наполнены инструкциями, во время войны, в пылу боев определяющими направление воспитательной доктрины. У нас же за все время войны вопрос был погребенным и сданным в запасные батальоны. У французов он ярко проглянул в брошюре капитана Лафарга, в его, подобных Суворовским, упражнениях солдата со штыком. Людендорф и Фалькенгайн уже в ноябре 1914 г. отказываются от своего основного воспитательного принципа: одной укрепленной позиции, которую занимающие ее войска обороняют до крайней степени упорства, а потеряв ее, обязаны выбить во что бы то ни стало противника. Германцы изменяют только первую половину этого принципа: одна позиция. Дальнейшие явления войны заставляют их попытаться в корне изменить те приемы обороны, к которым германский солдат был приучен. Вопреки внушенному ему правилу «умирать на месте» (hier stehe und falle ich), он получал право отходить во всех направлениях, в указанных границах, под сильным огнем неприятеля. Потерянный участок позиции должен был быть возвращен контратакою. Такая резкая ломка выучки войск вызвала подробное обсуждение этого вопроса в мемуарах Гинденбурга (они этим особенно ценны).

Он говорит, что такое нововведение было рискованно; кроме того, надо было решить вопрос: в состоянии ли мы внедрить в войска это изменение в привычной для них боевой форме. Но все же Гинденбург признает, что сражения при Аррасе, у Суассона и Реймса в 1917 г. протекли благополучнее, чем сражение на Сомме, именно благодаря этому нововведению. Это подтверждает и Людендорф, но сознается, что после третьего Фландрского сражения 20 сентября 1917 г., т.е. через 9 месяцев действия этой инструкции, он принужден был склониться на сторону войсковых начальников, стоявших за старый прием обороны: новый был слишком сложен. Фалькенгайн говорит прямо, что в общем новая инструкция не получила применения. Это очень важное предостережение в вопросе о воспитательной доктрине.
Французский автор Lucius в статье «La refonte des reglementset notre doctrine de guerre» очерчивает те изменения, какие в течение войны вносились французами собственно в отдел низшей тактической доктрины. Французы тесно сливают все три вида военной доктрины (оперативная, тактическая и воспитательная) в одно, несколько выделяя оперативную как доктрину «о ведении крупных единиц» (Грандмезон). По нашему мнению, именно здесь скрывается основная причина такого быстрого крушения доктрины Грандмезона. Как оперативная, так и тактическая доктрины могут быть наступательные и оборонительные. В той же мере и воспитательная доктрина может быть наступательною и оборонительною. Но воспитательная доктрина может быть противоположного свойства оперативной и тактической доктринам. В нашем труде «Смелая нападательная тактика» мы показываем, что Суворов, обучавший солдата по наступательной военной доктрине, действует при Нови по оборонительной оперативной, близкой к французской, а на р. Треббии по наступательной оперативной, близкой к германской доктрине. Суворов понимал, что солдат и низший офицерский состав должны быть прочно воспитаны на наступательной военной доктрине, образующей в буквальном смысле «Науку побеждать».
Французская оборонительная доктрина до 1913 г. вполне удовлетворяла тем оперативным (стратегическим) условиям, в которых французская армия готовилась к войне. И полковнику Грандмезону следовало ратовать не против оборонительной оперативной доктрины, а против оборонительной воспитательной. В этом отношении германская армия стояла выше французской, и мы уже говорили, как в пограничном сражении, на р. Самбор 8 августа 1914 г., французская армия удивилась, что действовавшие по наступательной оперативной доктрине германцы быстро остановились, закопались в землю и открыли огонь. И германцы признают, что солдат, воспитанный как «Durchschnittsoldat» («ударный»), наилучшим образом удовлетворяет требованиям всякой доктрины. Конечно, здесь под «солдатом» следует понимать и низший командный состав.
Прежде чем перейти к намеченной нами задаче, к «аксиоме» Наполеона, очертим кратко тот путь, каким, по мнению французского Генерального штаба (Бонналь, Грандмезон, Мордак, Фош, Кордонье), вырабатывается военная доктрина. Принципы, образующие доктрину, анализируются с военно-исторической точки зрения. Затем от военно-исторического факта, возможно полно и рельефно обрисовывающего обсуждаемый принцип, стараются сделать переход к обстановке современной войны — в тесной связи с исторически складывавшейся обстановкой, — и изучить ее на военной игре или при решении тактической задачи (метод Мольтке); это второй этап доктрины. Третий этап образуют полевые поездки и маневры войск. Генерал Кордонье (Spectateur Militaire, 1912 г.) намечает целый ряд требований, которым должна удовлетворять военная доктрина. Особенно образно он объясняет последствия отсутствия стратегической (оперативной ) доктрины. Это привело, например, к тому, что французский Генеральный штаб границу с Италией, отлично прежде обороняемую второочередными войсками, превратил посредством сети дорог в театр, где требуются теперь отличные войска.
Перейдем теперь к обоснованию той доктрины, которая, но нашему мнению, должна лечь в основу действий русской армии. Насколько эта доктрина может быть применена к иной армии, насколько она отвечает обстановке иных армий — об этом мы скажем позже. Опыт минувшей войны 1914–1920 гг. на русском театре, включая и время гражданской войны, был иной, чем на французском и иных фронтах. Выработались поэтому и иные понятия о доктрине. Первые сражения русского фронта — Люблин — Львов 21 августа 1914 г., Танненберг 29 августа 1914 г., Ивангород — Варшава 14 сентября 1914 г., Лодзь — Брезины 11 ноября 1914 г. — проведены при свободном маневрировании по выучке мирного времени, не применяя и забывая новые свойства огнестрельного оружия. Это как бы I группа русских тактических фактов. Сражения при Инстербурге 7 сентября 1914 г. и зимнее в Августовских лесах 7 февраля 1915 г. образуют II группу, подходящую более к типу сражений японско-русской войны, которые упоминавшийся нами французский генерал Кордонье (в 1911 г.), по идейному родству метода стратегического мышления нашего полководца (Куропаткина), сближает с официальной французской доктриной, господствовавшей до 1913 г. Группу III образует сражение при Горлице 2 мая 1915 г. в форме сражения кордонной войны. Прорывы при Тарнополь — Черновицы в декабре 1915 г. и при Поставы — Нароч 16 марта 1916 г. образуют IV группу сражений. Сражение при Луцк — Тарнополь 4 июня 1916 г. должно быть отнесено к V группе, к сражениям случайным. Сражения революционного времени, вследствие особых свойств расстроенной армии, должны быть отнесены к VI группе сражений, таковы: 1 июля 1917 г. при Тарнополе; 19 июля 1918 г. там же германский контрудар; 14–17 августа 1920 г. под Варшавой.
Доктрина I группы сражений вполне выражена в приказе Академии Генерального штаба 8 июля 1909 г. № 159 под названием «Указания по некоторым вопросам тактики при решении тактических задач». Эти «указания» даны с целью достижения однообразия при решении задач и в «требованиях руководителей». Ясно, что устав полевой службы, несмотря, казалось бы, на свою обязательность для всех, все же не давал «однообразия». Эти указания устанавливали:
1. Цель решительного боя — уничтожение врага: единственным действительным средством для этой цели служит нападение на него, а потому даже при обороне обязательно наносить удары.
2. Авангарды обязаны стремиться сделать противника неподвижным, выяснить силы и расположение его, образовать надежную завесу, под прикрытием которой начальник мог бы действовать вполне свободно.
3. Подход к полю сражения совершается по преимуществу бригадными колоннами.
4. Переход в боевой порядок должно производить не наугад, а в зависимости от намеченного плана действий и сведений, добытых разведками конницы и авангардов.
5. В руках старшего начальника временно остаются войска, образующие резервы: маневренные (прежние «общие» резервы) и резерв старшего начальника.
6. Назначение маневренных резервов — нанесение решительного удара, по преимуществу на фланг противника. Место их на уступе вне фланга.
7. Резерв старшего начальника — это небольшая часть для управления боем и парирования случайностей. Место его за серединой боевого порядка.
Это первая часть доктрины, трактующая о «наступательном бое». Мы видим, что эта часть очень сближается с германскою доктриною, но без ее решительного характера действия «наугад» воспрещаются. Германская доктрина говорит: «Вполне справедливое желание — подготовить наступление разведкой местности и противника и начать его только после того, когда будут подтянуты достаточные силы — не должно вести к тому, чтобы такой способ стал безусловным правилом. Германская армия в способности вести бой из глубоких походных колонн обладает важным преимуществом перед войсками других государств» (Маневры 1909 г.). Вот, чтобы заполнить эту прореху в нашей доктрине, наши академические указания разделили наступательный бой на «преднамеренный» и на «встречный», и в отделе о встречном бое наша доктрина доходит до разрешения «излишне детальной разведкой не увлекаться».
Вторая часть нашей доктрины избегает даже термина «оборонительный бой», а называет его боем «выжидательным», ожидая перехода в наступление в благоприятную минуту. На это японский Генеральный штаб отвечает: «Военная история указывает нам примеры решения участи сражения в зависимости от способов использования резервов, но определение благоприятного момента составляет самый трудный вопрос». Наша доктрина так очерчивает форму выжидательного боя. «Необходимо, пока не обозначится определенно направление наступления противника, ограничиваться подготовкой позиции на стратегически важных направлениях и занятием этих позиций относительно небольшими частями из трех родов войск (авангардами). Лишь когда обозначится ясно направление наступления, одна из подготовленных позиций занимается соответствующим количеством войск, причем главная масса оставляется для маневренных целей». Из этого мы видим, что вторая часть нашей доктрины недалека была от основ французской. Германская доктрина на это отвечает: «Так как французы имеют пристрастие к выдвижению слабых отрядов и к образу действий, имеющему целью обмануть противника и заставить его рано развернуться в фальшивом направлении, то для нас особенно важно выяснить себе истинное положение боем авангарда» (Маневры 1909 г.). Как выше мы сказали, Суворов действовал при Треббии по германской доктрине, а при Нови по французской. Следовательно, и через 100 с лишком лет после Суворова 1799–1909 гг. наш Генеральный штаб, несмотря на всю свою крайне поверхностную работу стратегической мысли, не отошел от привычных понятий. Перед нами вырисовывается еще более поучительный факт, показывающий всю тщету человеческих изощрений. Французская доктрина до войны 1914 г., подобная образцу Нови («зонтичная») и в 1913 г., перед самою войною превращенная Грандмезоном в германскую, в образец Треббии, ныне, очень недавно, 6 октября 1921 г., утверждена французским военным министром в виде «Instruktion provisoire sur l emploi tactique des grandes unites». Оборона в этой новой доктрине занимает такое место, не какое она в прежней никоим образом не допускалась. Доктрина уже допускает «наступление», «оборону» и «отступательный маневр». Этой инструкциею завершена та серия эволюций, о которой мы упоминали выше, говоря о книге Licius’a. Таким образом, новая французская доктрина встала на путь, очерченный Наполеоном словами: «Оборонительная война не исключает атаки, так же как наступательная не исключает обороны». И в эту доктрину входят по-прежнему суворовские Нови и Треббия. Этим французская доктрина сблизилась с нашей 1909 г., но этим же она утратила характерную особенность каждой «доктрины» — односторонность и сделалась собственно уставом, чем была и наша доктрина.
Вот при такой доктрине-уставе не, «односторонней», а, наоборот, почти всесторонней, и проведена I группа русских сражений. Напрасно в 1908 г. 2-й обер-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба27 предлагал в особом докладе начальнику Генерального штаба воспринять для развертываемых против Австро-Венгрии на фронте Ивангород-Каменец-Подольск сил формулу доктрины генерала Бернгарди: «В самом развертывании этих сил должна лежать идея немедленного, решительного вторжения в Галицию». Но это было отвергнуто, как несогласное со «всестороннею» доктриною. И мы видим, сражение при Люблин — Львове 21 августа 1914 г. начинается не нашею общею атакою, а нападением австро-венгерцев на наш правый фланг и нашим поражением. Только настойчивые, непрерывные требования ген. Алексеева о наступлении как бы вводят нашу «всестороннюю» доктрину в «односторонность». Из устава как бы сама собою вытекает определенная доктрина, которая делается характерным отличием помыслов войск русского юго-западного фронта, руководящей идеей в сражениях Ивангород — Варшава 14 сент. 1914 г., Лодзь — Брезины 11 ноября 1914 г. Мы наступаем, мы вызываем германцев на бой. Мы воспринимаем как бы завет ген. Шлиффена (завет того же Суворова): «Задача полководца — уничтожать и бить на голову противника — даже сильнейшего, о котором полководец не знает: ни где он находится, ни куда он идет и что собирается делать». Но, конечно, Алексееву это не всегда удается, и именно потому, что в армии все же нет доктрины, он не мог «свой дух сделать духом своих солдат», он не мог даже свой приказ сделать приказом своих подчиненных, офицеров Генерального штаба. Он в первые же дни этого галицийского 21-дневного сражения понявший, что новое скорострельное оружие сделало решения затяжными, не мог этого внушить своим подчиненным генералам. И мы видим ряд поспешных действий, поспешных решений, совершенно еще не обусловленных только еще слагающейся обстановкой. То же явление мы видим на французском фронте, на Марнском поле, особенно со стороны германцев. Односторонность германской доктрины вполне соответствовала плану действий на французском фронте: она делала дух плана войны духом германских солдат. Но эта же односторонность, примененная ген. Притвицем 20 августа 1914 г. при атаке им русской армии ген. Ренненкампфа при Гумбинен, дала толчок к неудаче германцев на Марне. Для чего Притвиц 20 августа ринулся в атаку?
Доктрина II группы русских сражений вполне правильно объясняется в записке о японской доктрине. Японский Генеральный штаб говорит: «Куропаткин часто указывал, что необходимо принимать предосторожности против охватов. Но он все же терпел большие поражения от охватывающих атак нашей армии, что являлось результатом, с одной стороны, искусства нашей тактики, а с другой стороны, — забвения русской армией основных начал ведения боя. Оно выразилось в сосредоточении особого внимания на фронте и недостаточного на флангах. Русские, помня наполеоновские прорывы центра, нагромождали серьезные укрепления на фронте и держали в центре свои главные силы. Японцы же с помощью атаки с охватом достигали успеха, верно храня основное правило сообразования способа атаки со тщательным изучением характера привычек противника. В будущих сражениях (писано в 1909 г.) на широких фронтах, вероятно, можно будет разбить неприятеля сильной атакой на один из пунктов на фронте». И мы видим, что сражения при Инстербурге 7 сентября 1914 г. и зимнее в Августовских лесах 8 февраля 1915 г. проиграны Реннекамфом и Сиверсом именно от удара противника в наши фланги. При Инстербурге наши два корпуса (III и IV) удерживают на фронте четыре германских (гвар. рез., I рез., XI, XX) и лишь один (II) сопротивляется удару во фланг двух германских (ХVII и I). Между тем, при лучшей оценке действий нашего противника и нашей способности сопротивляться на фронте мы могли бы создать очень сильное противодействие на фланге. Мы, даже после опыта Русско-японской войны, не усвоили возросшей силы огня.
Из рассмотренных нами доктрин I и II группы русских сражений эти доктрины применялись по личному произволу начальников, и петербургском сражении, например, командующих армиями: 1-я армия — ведет бой по доктрине II группы, а соседняя 10-я — по доктрине, близкой к I группе. Согласия между ними нет, и 10-я обнажает фланг 1-й. В двух сражениях при Танненберге и Инстербурге армии ген. Жилинского, как главнокомандующего на германском фронте, терпят полное уничтожение. Это указывает на военную негодность ген. Жилинского, к сожалению, перед войной бывшего начальником Генерального штаба, на котором и лежит наибольшая ответственность за содержание доктрины28.
Сражения IV группы явились подражанием французской школе «прорывов». Из них сражение Поставы — Нароч 1916 г. — это наиболее близкая копия (воспроизведение) французского и английского опыта в «большом» сражении в Шампани 21 сентября 1915 г. Это Поставское сражение произведено после изучения русским Генеральным штабом французского отчета о сражении в Шампани, полученного от русского военного представительства при главной французской квартире. Если русские атаковали 128 батальонами 19 германских батальонов, то и французы — с 204 батальонами 18 германских. Если германская и французская критика признает русские боевые построения слишком тяжелыми и густыми, то и построения французов, уже не говоря об английских, при Лилле в феврале 1915 г., были не менее массивны и неповоротливы, особенно при построении 17 пехотных дивизий на фронте в 23 км и в глубину 4 км. Как сражения в Шампани, так и сражения Поставы — Нароч к прорыву не привели. Уже одно это доказывает, что германское и французское глумление над «дикостью» русской армии происходит у них не вследствие наличных фактов, а только по дурной привычке, унаследованной из старины. Для нас же, исследователей военного искусства, оба сражения, и Шампань при ее расходе 5 000 000 снарядов, и Поставы — Нароч при расходе в несколько десятков тысяч, стоят на одной и той же степени развития военной доктрины. Наш Генеральный штаб не работал так настойчиво над изменениями в доктрине в течение войны 1914–1918 гг., как это делал германский (по Людендорфу) и французский (по Lucius’у); на это было много причин, и главная — это быстрое передвижение офицеров Генерального штаба с должности на должность.
Наконец, VI группа сражений, так называемого революционного времени: Тарнополь 1917 г. и Варшава 1920 г., носят в себе яркое выражение доктрины революционного натиска, где бурным, неукротимым стремлением вперед всей массы сил предполагалось возместить бесчисленные недостатки расстроенного боевого организма. В сражении при Тарнополе высший штаб пробовал исполнить в июне 1917 г. план, составленный в декабре 1916 г., хотя было ясно, что за 7 месяцев обстановка на театре настолько изменилась, что план был совершенно негоден. В Варшавском сражении доктрина могла бы дать победу при менее грубой стратегической ошибке. Эта доктрина натиска очень близка к германской доктрине, а потому про русскую армию можно сказать, что ее суворовский период и революционный период 1917–1920 гг. наиболее близки между собой в стремлении к натиску; разница лишь в степени организованности этого ресурса военного искусства.
Таким образом, в 10 намеченных нами сражениях мы встретились с применением четырех доктрин — учений. Из них только две, а именно I и VI, имеют будущность. Первую — мы выше приравняли к ныне действующей французской доктрине, а шестую — к германской и суворовской. Теперь перед нами задача — какая из доктрин наиболее желательна для победоносности русской армии. Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны предварительно набросать ту схему, в какой, по нашему мнению, должны расположиться различные отделы теории военного искусства. А именно:
Стратегия — полководческое искусство, постигаемое исключительно из подробного и всестороннего изучения бывших войн, во всей сложности военной и политической обстановки.
Тактика — здесь в термине — «тактики» мы понимаем и высшую и низшую, или, иначе, тактику театра военных действий и тактику поля сражения, или, иначе, тактику крупных единиц и тактику малых единиц.
Подразделения этой тактики намечаются следующие (подразумевая везде «оперативные» доктрины): а) теория чистой тактики — это академический курс, или академическая доктрина (учение);
б) теория прикладной тактики или национальной — это устав (Reglement), изданный для армии, или министерская доктрина (учение). Эту доктрину мы теперь видим во Франции, в утвержденной военным министром 6 октября 1921 г. инструкции для крупных единиц;
в) теория принципиальной тактики — это то, что до сих пор собственно понималось под наименованием «военной доктрины» как особого, от академической и министерской доктрин, учения, которое полководец считал необходимым внушить своей армии, чтобы «свой дух сделать духом своих солдат», как объясняет ген. Шлиффен в своей статье «О полководце» формулу Наполеона: «Люди — ничто; один человек — все» (a la guerre les hommes nе’sont rien: cest un homme que ist tout).
Каждый полководец ведет армию по-своему. Доктрины Александра Македонского, Цезаря, Фридриха, Наполеона, Суворова, Мольтке различны. Различны даже у Гинденбурга и Людендорфа: это мы видим в указанном нами выше принципе «умирать на месте». Различны у Жоффра и Фоша. Французский Генеральный штаб, понимая это, старается согласовать министерскую доктрину (устав) тем, что учреждает 17 января 1922 г. должность общего инспектора армии (inspekteur de l’armee) и совмещает ее с должностью вице-президента высшего военного совета, вручая ему подготовку войск и как бы подчиняя ему начальника Генерального штаба по вопросам обучения и мобилизации. Но мы думаем, что это очень сложное здание для тепличного возрощения «военной доктрины», может быть, будет удовлетворительно, пока на месте замаскированного полководца находится марш. Петен (Petain) как авторитет минувшей войны.
Таким обрисовались три оперативные доктрины: академическая, министерская и полководческая. Из них нас интересует преимущественно полководческая как непосредственно связанная с планом войны и полководцем. Но полководец — величина переменная и очень изменчивая, а с ним такого же характера и полководческая доктрина, и план войны. Более прочного характера министерская доктрина (устав). Попытаемся наметить для нее основные положения, которые, как вытекающие из природы боевого организма — армии, были бы действительно неизменны и даже «вечны», пока не изменился главный фактор войны «человек».
В этом нам поможет «аксиома» Наполеона. Эта аксиома говорит, что «армия днем и ночью и во всякое время должна быть готова противопоставить все сопротивление, на которое она только способна». Эту аксиому приводит марш. Фош в своем труде «Des principes dе la guerre» (Paris, 1921, стр. 145, первое издание 1903 г.). Она требует постоянной готовности армии к бою, чтобы «les troupes soilent dans des dispositions aventageusesg guil ailent les gualites regnises pour tout champ de bataille». В такой готовности к бою армия находится тогда, когда она построена в боевой порядок, т.е. имеет непрерывный фронт («не оставляйте между отдельными участками вашей боевой линии ни одного промежутка, через который мог бы проникнуть неприятель») — имеет оба фланга обеспеченными и все свои части расположенными так, что они непрерывно в состоянии поддержать друг друга. Такое требование постоянного нахождения армии в условиях боевого порядка вызывается у Наполеона его выводом, что на войне силы неприятеля, его расположение и намерения неизвестны, а если известны, то в одну ночь могут измениться, и вы найдете неприятеля в ином положении. «Вот это, — говорит Наполеон, — и заставляет принять аксиому, применимую во всех случаях», т.е. аксиому о постоянной готовности армии к бою.
Армия стоит в вышеочерченном боевом порядке, т.е. в полной готовности к бою (или к операции, ибо здесь «боевой порядок» понимается не только в узкотактическом смысле, но и в широком стратегическом). Армии стратег (полководец) ставит задачу (стратегему), например «переправиться через реку, обороняемую неприятелем». Армия для выполнения этой стратегемы должна перестроиться, а всякое перестроение есть нарушение постоянной готовности, т.е. вышеуказанной аксиомы. Следовательно, чтобы ее готовность к бою ни на мгновение не была бы нарушена, это вызывает необходимость при перестроении некоторых вводных, вспомогательных, последовательных построений…
Этим, в пределах возможности, ослабляется опасность перестроения.
Так часто в военном опыте доказанная формула Наполеона «переход из оборонительного порядка в наступательный составляет одну из деликатнейших операций» получает полный смысл вследствие именно опасности перестроения, т.е. нарушения полной готовности к бою.
Требование полной готовности к бою во время перестроения было предметом изучения со стороны как великих полководцев, так и целого ряда генералов-тактиков. История не сохранила нам материалов, посредством которых Эпаминонд добился согласования действий и движений частей своей армии, наносившей одним из своих флангов удар противнику, демонстрируя своим другим флангом. Не сохранилось материалов для изучения учебных маневров Александра Македонского и Аннибала, которыми они привили своим армиям ударную доктрину. Конечно, это стоило им не меньших трудов, чем Фридриху Великому с 1745 по 1757 г., муштровавшему свою армию для выполнения самых различных боевых задач, о чем сохранились многочисленные чертежи перестроений. И наконец он добился, что для его армии «косвенное или облическое» движение перед неприятелем не было опасным. Он мог совершать то, что для сырой французской армии принца Субиза было смертельно опасно. Это непрерывное в военной литературе 1750–1790 гг. изучение механизма безопасного перестроения армии оказало большое влияние на тактику Наполеона. Тот же «косвенный» боевой порядок вошел в его формы. Он отрицает, что этот порядок изобрел Фридрих Великий; этот порядок стар, как стара сама война. Наполеон сам применял его постоянно, даже с армиею в 500 000 чел., что выражалось формулою: «Откинуть такое-то крыло и выдвинуть такое-то»; «если мое такое-то крыло будет поставлено, то зато такое-то будет в безопасности во все то время, пока армия маневрирует, стягивая одно крыло, чтобы передвинуться на другое, отходя назад на подкрепления».
Изучение механизма перестроений армии при условии соблюдения аксиомы привело Наполеона к установлению метода решения каждой задачи (стратегемы), какую представляет обстановка на войне…
Вот ряд этих проверенных опытом великих полководцев приемов решения задач — стратегм, как то: обход, охват, фланговое движение, прорыв центра, захождение, переход через преграды, переход от обороны в наступление и т.д., все, что названо нами «элементарное маневрирование» (см. «Воен. сб.» 1907 г. № 10 и 11), и образует искусство Генерального штаба (квартирмейстерство).
Эти именно приемы, где всесторонне разработаны и наступление и оборона, и должны всецело лечь в основание министерской доктрины (устав), имея за собой то преимущество перед нынешнею французскою доктриною (тоже министерскою), что она разработана ближе к великополководческому опыту. Вот эту-то доктрину мы и считали бы доктриною русской армии, доктриною министерскою. Установив это, мы достигли цели нашей статьи: аксиому Наполеона сделали основанием будущей военной доктрины.
Сейчас мы должны признать, что полководческая доктрина исчезла с мировой сцены. Полководческих доктрин на мировой сцене было, да и по природе человеческих действий могло быть только три: германская — наступление, смелость, дерзость, неизвестность о противнике, все силы в первой линии — и очень полно выработанные для такой доктрины приемы боевых действий; французская — оборона, осторожность, выжидание, изучение противника, все в резерве — и не особенно определенно выработанные приемы; русская — как мы видели по инструкции (указания) 1909 г., наступление и оборона; требование смелости и осторожности; дерзость и выжидание; неизвестность о противнике и изучение его; сильная боевая линия и большой резерв. Германская доктрина родилась из сознания превосходства в силах. Французская — вытекла, как и многие прежние французские уставы, как и вся оборонительная система Франции, — из последствий неудачной войны 1870 г. Русская доктрина была ближе к наполеоновской, она взывала к уму, воле полководца и генерала, она не связывала их, не навязывала им заранее определенного решения; но недостаток ее был таким же, как и наполеоновской доктрины: ген. Шлиффен говорит, что «Потсдамский вахтпарад Фридриха взял приступом Лейтен, но когда Сан-Суси покинула душа философа, то и дух армии умчался за ней. наполеоновская армия не пережила Ватерлоо — это не она сражалась под Седаном». И на опыте Куропаткина мы убедились, что при отсутствии полководца русская армия, по выражению японского Генерального штаба, «очень искусно производила отступления», т.е. выходила из боя, не давая результатов ни по доктрине «наступлении», ни по доктрине «обороны». И это военно-психологически вполне понятно. Наполеон, как великий мастер, не нуждался в изложении в особом трактате своей полководческой доктрины, но он, как великий полководец и как стремившийся усовершенствовать свою армию — боевой организм, не мог быть победоносным без нее. Если мы его формулу «переход от обороны в наступление составляет деликатную операцию» можем отнести к отделу министерской доктрины (уставе), потому что она устанавливает при бывших и нынешних средствах войны неизменный принцип, то другую его формулу — «в начале похода (войны) нужно хорошо обсудить, должно ли наступать или нет; но раз решено наступление, то следует его держаться до последней крайности» — мы должны отнести к полководческой доктрине, ибо она выполнима только для исповедующего ее полководца и его подготовленной по ней армии. Мольтке Молодой не смог выполнить на Марне этой доктрины, так победоносно с 1866 г., от начала войны до ее конца проведенной Старым Мольтке. С именами Петена, Фоша связывают доктрину, давшую французам победу в 1918 г. — это:
1.
Подготовка бесконечно превосходных средств;
2.
По достижении этого превосходства последовательное нанесение противнику ударов (martelage progressif) до полного истощения его резервов;
3. По достижении этого истощения нанесение противнику «саuр de masscre»…
Этот вопрос о резервах французы поставили во главе своего объяснения причины победы поляков над русскою армиею под Варшавой в 1920 году. Но мы думаем, что причина польской победы не в «резервах» и не в восприятии этой французской доктрины и что сама вышеизложенная доктрина Петена — Фоша есть не что иное, как полководческая доктрина, могущая быть примененною только в очень определенной обстановке, иначе же она сводится к нулю.
Теперь мы очертим кратко те формулы, которые могут, в руках выдающегося полководца, лечь в основу создания в армии полководческой доктрины. Конечно, для осуществления этих формул как чисто оперативного характера, так и иного (воспитательного, по суворовской «Науке побеждать», или морального, интеллектуального), требуется продолжительная работа Генерального штаба не только для постижения, доказания и объяснения доктрины, не только для внедрения ее в дух и плоть войск, но и для выработки тех построений боевого порядка (тактического и стратегического), при которых эта доктрина наилучше выполнима. Так, мы видим, что Мольтке Старый, вырабатывая «способность вести бой из глубоких походных колонн, что составляет весьма важное преимущество германской армии перед войсками других государств» (Маневры 1909 г.), стремится двигать прусскую дивизию по двум дорогам побригадно, уменьшает расстояние авангардов до главных сил и даже низводит авангард до силы головного отряда, ставит всю артиллерию в голове колонны. Одним словом, быстроту, смелость, дерзость облекает в геометрические формы.
Русский генерал Толь в 1813 г. так характеризует полководческую доктрину Наполеона: «Вам известно, что, как молния, Наполеон начинает наступление, и вот поэтому необходимо быстро решаться». Германцы в 1914 г. эту формулу поставили в основу своих действий. Французы это знали, и так как сами в 1913 г. восприняли такую же «молниеносную» доктрину, то должны были быть готовы к необходимости «быстро решаться». Но Жоффр теряет неделю (с 13 августа — конца сосредоточения французов) и только 21 августа переходит в наступление.
Эрцгерцог Карл к 1809 г. вырабатывает доктрину «не обращать внимания на противника, а идти к своей цели». Этот вывод он полагает вытекающим из опыта походов Бонапарта, и думает бить противника его же способом. Но он жестоко ошибается: Наполеон заставляет его обратить на себя внимание, и в 5-дневном бою под Регенсбургом отбрасывает его даже в сторону от его главного направления. Германцы в 1914 г. двинулись по формуле Карла, и Жоффр мог бы повторить маневр Наполеона. Но для этого нужно было, чтобы доктрина 1913 г. лежала не только в уме, но и в душе Жоффра.
Германская полководческая доктрина говорит: «Превосходство в способности к большим переходам в будущей войне (маневры 1909 г.) может дать нам весьма важное преимущество перед нашими противниками, которые, отчасти по причинам внутренней политики, отчасти в интересах дисциплины, боятся в мирное время подготовлять свои войска к таким напряжениям. Превосходство в способности к большим переходам для нас является средством победы, которое мы должны сохранить за собой во что бы то ни стало». Эта доктрина совершенно в духе суворовской «Науки побеждать», но она менее зависит от полководца, а более от системы подготовки войск в мирное время.
Германская доктрина говорит: «Начальник, ожидающий известий о противнике, которые он считает необходимыми для отдачи своих распоряжений, попадает в зависимость от противника, пропускает удобные случаи и отказывается от того, чтобы навязать противнику свою волю. Собственная воля или данная задача и лишь затем сведения о противнике должны определять действия начальника» (Маневры 1909 г.). Японская доктрина стремится выработать «скорость» перехода частей в одно общее командование; начальники частей должны учиться действовать при всяких условиях и положениях, между прочим и быстро передавать команду и быстро подчиняться одному лицу, для объединения общих усилий. Судя по опыту бывших (в войну 1904–1905 гг.) сражений, начальники считали это не особенно важным.
Этих примеров по идее доктрины достаточно, чтобы читатель понял, что доктрин может быть множество, что вся сущность доктрины в том, что она дает известное преимущество над противником при условии, если она усвоена войсками и выполняется ими в совершенстве. Фигурально можно сравнить доктрины, министерскую (устав) и полководческую, с двумя людьми: один обыкновенный человек, другой — акробат. Как акробат, вследствие непрерывных упражнений, привычки, может проделать то, что для обыденного человека невозможно, так и армия, воспринявшая известную полководческую доктрину, может в известном маневре достигнуть того, что недосягаемо для армии, работающей только по уставу.
В этом разница между военною доктриной и уставом. Боевой организм, работающий по военной доктрине, особенно с великий полководцем, сам в себе заключает залог победы.
Это же японская доктрина выражает так: «Мы уверены, что в современном сражении укрепления имеют весьма важное значение, но нельзя также отрицать значения духа войск; результаты данных сражений выяснили, что храбрые войска могут перенести всякие испытания, уничтожить самое сильное сопротивление и достигнуть блестящего результата атаки. При этом следует особенно подчеркнуть следующее: мы должны так воспитывать офицеров и солдат, чтобы в будущем они оказались проникнутыми еще в большей степени духом активности и прорыва вперед». Создание в армии военной доктрины, в смысле «полководческой», — это задача не менее важная, как вооружение армии танками, газами, т.е. всеми изобретениями техники. Но доктрина и техника не должны противополагаться одно другому: обе должны быть согласованы и слиты воедино не только технически или тактически, но и стратегически. Поверка правильности этой работы находится в аксиоме Наполеона: всякая деталь доктрины, всякая деталь технического ресурса не должны нарушать требования: «Unearmee doit etre tous lesjours, toutes les nuits et toutes les heures, pretea oppuse toute la resistance dont elle est capable».
21 марта 1918 г. англо-французская армия не удовлетворяла этому требованию. И если этот промах англо-французского Генерального штаба не привел к окончательному поражению Англо-Франции, то потому, что во главе терпевшей неудачи армии стал полководцем марш, Фош, который в своей книге еще в 1903 г. оценил важное значение аксиомы Наполеона; он потребовал от своей армии «toute la resistace dont elle est capable» и свел к неудаче все операции противника. Так подчеркнулась снова наполеоновская формула «а lа guerre les hommes ne sont rien, c’est un home gul est tout» или русское «сильна рать воеводою». Вся минувшая война своею необычайною продолжительностью, своею позиционностью доказывает эту истину и доказывает, что война подготовлена и открыта не великим полководцем.
Мы провели читателя через запутанный лабиринт понятия о военной доктрине. Мы осветили эти понятия тем светом, какой вытек из той формы, какую случайно получила минувшая война. Форма войны могла быть иною, а потому и выводы могли быть иными. «Война от войны различна», — говорит Суворов.
Выводы из войны нам дали французскую доктрину 6 октября 1921 г., но они же дали нам «революционную» русскую доктрину: «Варшавский военный кризис 1920 г.». Эта доктрина построена на «смелой, нападательной тактике». В ней, как говорит один из ее объяснителей Н. Подвойский, смелость и нападательность должны быть доведены до максимума, до предела, до молниеносности и до неслыханной дерзости», по Суворову, «дерзновенности».
Пока дело о военном искусстве обстоит так: французская армия имеет доктрину — типа устава, т.е. скорее — не имеет того, что принято называть «военною доктриною», русская же армия имеет «военную доктрину» в сильнейшей степени усиливающего действия (что и есть характерный признак доктрины).
(Война и мир. 1923. № 6. С. 139–160)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий