О военно-политической доктрине

Не случайность, не каприз чьего-либо ума поставили на очередь вопрос о русской военной доктрине, обсуждаемый уже два года на страницах военной печати. Спор о ней то затихал, то разгорался, часто разменивался на мелочи и в общем производил такое впечатление, что спорящие не уяснили себе самое понятие военной доктрины.
Однако все согласно признавали, что военная доктрина существует и у французов, и у немцев.
Но, конечно, не одно ребяческое желание «и я хочу!» вызвало у нас разговоры о русской военной доктрине. Переживая после Русско-японской войны эпоху непрерывных колебаний в деле воссоздания военного могущества России, мы ощутили наконец потребность в устойчивой планомерной работе, осуществляющей один какой-либо глубоко и всесторонне продуманный план и ведущей к определенно поставленным целям. Так именно, чувствуем мы, ведется военное и морское дело во Франции и Германии, гарантируя одну от новых великих поражений, а другой гарантируя ее великие победы. Не эта ли устойчивость в постановке военного дела, свидетельствующая о продуманности идей, начал и принципов, положенных в основу его организации, побудила в свое время Грецию выписывать для своей армии военных инструкторов из Франции (ген. Эйду), а Японию и Турцию — из Германии (Меккелль, фон дер Гольц, ныне — Сандерс)? Правда, было время, когда и русские инструкторы были в цене и их трудами создалась болгарская армия. Но это было в то время, когда, казалось, из великих милютинских реформ, на почве славного боевого прошлого создавалась русская военная доктрина.

Создавалась она потому, что Милютин был не только военный министр, но государственный деятель в широком смысле этого слова, как Мольтке и Роон — в Германии, Гамбетта и Фрейсинэ — во Франции. Свои военные реформы он ставил в органическую связь с общегосударственными мероприятиями и задачами, и недаром он, а не кто-либо другой из министров исполнял временами обязанности канцлера князя Горчакова как министра иностранных дел. Чувствовалась тесная внутренняя связь русской внешней политики с русским военным делом. Но отошел от последнего Милютин — и слабые ростки русской военной доктрины заглохли, и теперь некоторые уверяют, что ее и быть не может, что ее не нужно…
Доктрина военная в широком и главном смысле слова есть совокупность руководящих идей, положенных в основу военной мощи страны в тесной связи с ее международным политическим положением, политическими идеалами и основными государственными задачами. В более узком смысле военная доктрина есть учение о войне, т.е. органическая совокупность принципов военно-административных, военно-воспитательных, стратегических и тактических, как выведенных из военно-исторического опыта, так и созданных силою гения или таланта отдельных лиц. В частности, каждая группа принципов этой чисто военной доктрины образует свою доктрину — тактическую, стратегическую и т.д., т.е. совокупность взглядов в одной какой-либо области военных знаний и военного дела. Создателем первой, т.е. государственной военно-политической доктрины, является гений народа, само государство и в отдельных его представителях находит свое выражение (Петр Великий, Фридрих II, Наполеон); доктрина чисто военная создается «гениями войны» — полководцами (Фридрих II, Наполеон I, Суворов), или талантливыми военными организаторами (Ип. Карно, Шарнгорст, Мольтке, Роон, Милютин), или выдающимися военными мыслителями (Бюлов, Жомини), и, наконец, частные военные доктрины есть результат научных исследований и военного опыта в своей области таких людей, как Леер, Шлихтинг, пр. Гогенлоэ, Ланглуа, Драгомиров.
По мере того, как понятие «вооруженного народа» приобретает все более значение в деле создания военной мощи страны, а политическим лозунгом всех государств становится правило: «Хочешь мира, готовься к войне», — выработка военно-политической доктрины становится все более насущной. Наличность ее обеспечивает успех не только на войне, но и в международной политике; она создает более устойчивое политическое положение, давая руководителю внешней политики прочную опору в налаженной соответственно ее целям военной организации; она экономизирует материальные средства государства определенностью всех мероприятий в деле государственной обороны; она вселяет в бойцов и граждан моральную уверенность в себе, в согласованность всех частей и органов вооруженных сил государства, наконец, она жe в случае войны объединяет армию, флот, народ и правительство в сознании ее целесообразности во имя достижения основных, серьезных политических задач государства и охраны его интересов. Такая военная доктрина естественно и логически вытекает из самоопределения государства, т.е. ясного сознания своей исторической миссии, своей роли на арене мировой политики и своих государственных интересов и неуклонного настойчивого их осуществления. Так как для достижения всех этих целей и служат прежде всего вооруженные силы, то понятно, в какой тесной связи, в какой зависимости от политики государства стоят их развитие, организация, направление их деятельности, способы и средства государственной обороны…
Что касается России, то отсутствие в ней издавна, со смерти Петра Великого определенно сознанной внешней политики не позволяло создаться и русской военной доктрине, ростки которой гибли, не успевши расцвесть. До сих пор не решив вопросы, где наши ближайшие и насущнейшие интересы — на Ближнем и Дальнем Востоке, в чем наша историческая мировая миссия, и не поставив себе твердо и определенно политических задач, мы стоим все еще перед рядом недоуменных, разъединяющих и ослабляющих нас вопросов: какой флот нам нужен и нужен ли он вообще; какую роль играют крепости в обороне наших границ и нужны ли они вообще; должно ли развивать и поддерживать казачество и где его место и т.д. Сегодня эти вопросы решаются так, а завтра — иначе… Правда, положение наше не из легких и по обширности территории, по слабости развития путей сообщения, и по различию культур европейский России и России азиатской… Но все же русскую военную доктрину создать можно и должно. Она должна покоиться не на преданиях о гибели Карла ХII под Полтавой и Наполеона I — в Москве, а на живом сознании действительности, на соответствии военных средств и способов борьбы с твердо поставленными задачами державной политики России.
(Новое звено. 1913. № 1 С. 14–15; № 2. С. 46–47)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий