О вооруженной силе и ее устройстве

Когда в войске есть только одна любовь к войне, оно стоит еще на весьма низкой степени нравственности. Любовь к войне истекает из корыстного, эгоистического чувства, затемняющего собой нравственное понятие о долге. Шарнгорст

Никогда еще правительство наше с такою любовью не стремилось навстречу всем потребностям народа и так верно не угадывало путей к их достижению, как в настоящее время. Средства, избранные им для преобразования нашей вооруженной силы, в особенности замечательны. Но, как уже не раз бывало, правительство в этом случае стало далеко выше понятий массы: одни — не доверяют новой организации сил, новому направлению, другие — скорбят о сокращении штатов. Ознакомить читателей с разумными, истинными началами, на которых происходят материальные и нравственные преобразования в войсках, не только наших, но и вообще всех образованных государств, — вот цель предлагаемой статьи…
Образование, перерождая отдельных людей, необходимо должно перерождать и государства: правда, что если в человеке переворот может совершиться в день, то для просвещения целого народа нужны годы, иногда века; но зато и жизнь народов мерится веками, а следовательно, и для них может настать время, когда, ради своего собственного достоинства, они будут уважать права друг друга и откажутся от употребления насилия в случайно возникающих недоразумениях.
Европа находится на пути к подобному сознанию: хотя отношения между ее народами еще не могут назваться вполне установившимися и в веке будущем можно точно так же ожидать войн, как в веке прошедшем, но все же шаг вперед в международных отношениях сделан ею огромный, и стоит только приглядеться к событиям нашей эпохи, чтобы убедиться в этом.

И разве отказаться от завоевательных намерений, если б они и были, составляет какое-либо пожертвование? Разве благоденствие государства заключается только в территориальных приобретениях? Конечно нет; лишь только территория какого-либо народа достигла известных границ, обеспечивающих беспрепятственное внутреннее его развитие, дальнейшие территориальные приобретения легко могут быть ему в ущерб; на завоеванные страны государство должно будет расходовать средства своего собственного народа и никогда не достигнет тех выгод, которые могли бы искупить все принесенные пожертвования. Исключения здесь бывают очень редки. Возьмем, например, Алжирию, приобретенную для выселения туда избытка французского населения. Сколько она стоила денег Франции! И на содержание всякого колониста, туда переселяемого (8000 фр.), разве нельзя было бы прокормить не только одного, но даже пять, шесть рабочих в самой Франции? А увеличило ли это ее благосостояние? К чему ведут и многие из английских приобретений, отягощающие только финансы содержанием губернаторов, управлений и гарнизонов? Если вообще завоевания бывают часто бесполезны, то в Европе они делаются совершенно невозможными. Как начала политического равновесия, так и чувство справедливости заставили европейские государства отказаться от идеи подчинить себе друг друга. Каждому народу дорога его независимость, и если она не обращается во вред другим, справедливо ли посягать на право народа пользоваться выработанною им жизнью? — Конечно нет, и мы должны радоваться, что идея справедливости делается постепенно руководящею мыслью нашего века…
Из всего сказанного мы видим, что мир, покровительствующий труду и развитию довольства между народами, становится нормальным положением нашего общества, война же, напротив, подобно болезни, производит в нем сильнейшие страдания, от которых оно стремится сколь можно скорей освободиться. На сколько поднялось материальное благосостояние нашего общества, сравнительно с веком прошедшим, на столько сделался дороже ему и мир, дающий средство пользоваться этим благосостоянием. В веке будущем им будут дорожить еще более. Мы видим также, что одна из главных причин нарушения мира, именно стремление к завоеваниям, устранена современным обществом, ибо европейские государства взаимно гарантируют свою целость и самостоятельность; следовательно, столкновения, какие могли бы произойти между ними, не подавая никому надежды на территориальные вознаграждения, вероятно, еще реже будут вести к разрыву, чем доныне.
Но ежели причин и желаний к столкновениям теперь менее, значит, и вооруженной силе менее придется участвовать в международных отношениях. А чем какая сила менее употребляется, тем и влияние ее делается слабее; а следовательно, и политическое значение государства не может быть ныне поддерживаемо военною силой в той мере, как то было прежде, а исключительно военное могущество государства становится в Европе аномалией.
Коль скоро же, по духу жизни и направлению современного общества, военные силы не могут служить главною основою политического могущества государства, то очевидно, что оно должно искать другой опоры для поддержания своего значения. Опору эту найти не трудно. Военная сила ослабевает в своем влиянии потому, что случаи употребления ее становятся редки; естественно, значит, что влияние, ею утрачиваемое, должно переходить к другим силам, которыми государства могли бы постоянно действовать одно на другое, именно промышленным, торговым, финансовым и умственным. Следовательно, политическое достоинство государства должно быть главным образом основываемо не на армиях и флотах, а на совокупности всех нравственных и материальных сил государства, источником которых служит народ. Действительно, вооруженные силы могут только отчасти способствовать политическому могуществу государства и без поддержки в средствах народа не в состоянии создать ничего великого и прочного. Зависимость первых от последнего так велика, что все усилия идти ей наперекор, все старания возвысить государство многочисленными армиями и флотами не только должны остаться ныне безуспешными, но могут обратиться даже во вред ему. Когда государства сталкиваются, — борьба между ними в сущности решается не столько войском, сколько относительной силой самих наций. Не в казармах скрывается сила, говорит Пексан, история лучше всего свидетельствует, где искать ее. В 1792 году с одной стороны были французские волонтеры, собравшиеся под знамена прямо со школьных скамей или от сохи, с другой — соединенные армии Европы: но на чьей стороне осталась сила? В 1810 году Испания остается без войск; ее защищают составленные на скорую руку дружины поселян и монахов; с другой стороны являются армии Наполеона, генералы Наполеона и сам Наполеон: но на чьей стороне осталась сила? В 1812 году сотни тысяч войск приходят в Россию, их встречают втрое меньшие армии: но где осталась сила? Нет, значит, возможности отвергнуть, что главная сила государства лежит в народе; что возможно с народом, того далеко нельзя достигнуть с одним войском; и отныне те правительства будут сильны, которые тесно связаны с народом, умеют развивать внутренние его средства и на них создают величие страны.
Определив, что первым элементом могущества государства служит самый народ, и поставив армии и флоты на второстепенное место, мы поступим совершенно правильно, приняв их не более как за проводники, подобные электрическим, которыми в известных случаях обнаруживается его сила. Они могут быть велики или малы, но удар, ими проводимый, всегда будет зависеть от самой батареи, сосредоточивающей силу, и должно только заботиться, чтобы эти проводники находились всегда в исправности и в соразмерности с силой. Англия в последнюю войну имела весьма плохой проводник своего могущества; армия ее в Крыму утратила свою славу; но ослабило ли это существенно действие батареи и английский уполномоченный понизил ли свой голос на конгрессе? Нисколько. Англия по-прежнему была требовательна, и если уступала в чем, то именно на столько, на сколько действие батареи ослабилось неисправностью проводника.
Как струя фонтана, по естественному закону равновесия, никогда не бьет выше уровня воды из резервуара, так и могущество государства, в обыкновенных обстоятельствах, не может быть поддерживаемо армиею выше уровня, представляемого развитием внутренних сил народа. Отступления от этого закона могут быть только временные, да и то они не остаются безвредными для государства; напротив, коль скоро равновесие нарушено, постоянное поглощение армией большей части средств народа ослабляет в известной степени внутреннее его развитие и точит существенные основания его могущества. Вот почему, признавая вооруженную силу одним из средств, которыми выражается политическое значение государства, мы считаем, однако, необходимым определить условия, при которых она могла бы существовать не только без ущерба для благосостояния государства, но, напротив, ему содействуя.
Вникнем же в условия, которые требуются от каждой военной системы.
Армия содержится не для завоевательных целей, а для обеспечения внутренней и внешней безопасности государства. Вот высокое и вместе с тем единственное назначение войска. Обеспечение безопасности страны, составляя цель существования армии и флота, есть также и первое условие, определяющее размеры вооруженных сил государства. Оно требует двоякого рода пожертвований: личных и вещественных; следовательно, второе условие, ограничивающее количество вооруженных сил, есть соразмерность их с населением, а третье — соразмерность с материальными способами государства. Но количество находится всегда в непосредственной связи с качеством; чем второе лучше, тем первое может быть менее, следовательно, четвертое условие, требуемое от военной системы, заключается в хорошем составе армии, в тщательном образовании войск и в сообразной с требованиями военного искусства организации вооруженных сил. Первые три условия связаны с началами политическо-экономическими, последнее же заключает в себе чисто военные требования. Рассмотрим каждое из этих условий особо.

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий