О государственной военной доктрине

Вопрос о военной доктрине сравнительно с историей военного дела весьма молодой и в военной литературе разработан очень слабо. Резко отграничивая понимание его от различных стратегических систем и учений о войне и бое (Лойда, Бюлова, Жомини, Клаузевица и т.д.) и от «полководческой» практики Петра Великого, Фридриха II, Суворова и Наполеона, мы вправе думать, что понятие военной доктрины зародилось лишь в начале XIX века и росло в соответствии с ростом и проведением в жизнь идеи «вооруженного народа». Последняя родилась во Франции, в эпоху великой революции, но заглохла там вместе с революцией и наибольшее свое выражение получила в Германии, где она практически и теоретически разрабатывалась трудами Шарнгорста, Боейна, Боника, Раона, Мольтке и фон дер Гольца…
Есть склонность приписывать создание германской военной доктрины Мольтке, это мнение основывается на изучении инструкций, положений и уставов, созданных Мольтке для германской армии и ее Генерального штаба. Не надо, однако, забывать о деятельности того же Мольтке в рейхстаге. Здесь он шел рука об руку с «творцом новой Германии» Бисмарком, осуществляя каждый в своей сфере одни и те же цели и намерения. А они были поставлены Германии, еще задолго до появления на посту военного руководителя Германии Мольтке. Вот что писал еще в 1821 году принц Вильгельм, будущий король Пруссии и первый император Германии генералу Нетцмеру: «Посмотрите на наше политическое положение: слабость его бросается в глаза, если сравнить его с соседями. Эту слабость мы должны корректировать интеллектуальной силой, а последняя должна развиваться и поддерживаться через войско; для этого война прекрасное средство».

В этих мыслях принца Вильгельма берет свое начало германская военная доктрина. К проведению их в жизнь постепенно призывались генералы Боник, Боейн, Клаузевиц, Раон и Мольтке. Они все вместе и преемственно творили германскую военную доктрину при могущественной поддержке Бисмарка. И они все были не только «военными специалистами», но и государственными людьми крупного масштаба.
Они понимали, что вооруженная сила народа есть производная от его государственности, что она не самодовлеющая в государстве величина и что та или иная форма их определяется государством и стоит в соответствии с формами государственности и государственными задачами. Органическая связь с ними, установленная германскими военными деятелями, и обусловила расцвет германской военной и государственной мощи. И если эту мощь мы видим ныне сокрушенной, то это обстоятельство заслуживает вдумчивого отношения к себе и по вопросу о военной доктрине. Могут указать, что эта прославленная германская доктрина не спасла Германию от катастрофы. Нужна ли, стало быть, военная доктрина вообще? Надо ли стремиться к выработке ее у себя?
На эти недоуменные вопросы скептиков следует ответить положительно.
Германская военная доктрина обеспечила Германии блестящую подготовку в мировой войне. Она дала возможность ей при весьма тяжелых политических, экономических и стратегических условиях войны быть победительницей в течение трех с лишком лет. И если катастрофа все-таки произошла, то причину таковой надобно искать не в военной доктрине, а, если можно так выразиться, в исторической иррациональности политических задач, поставленных себе Германией. Задачи эти сводились к установлению германской гегемонии над миром. История показала, что идея гегемонии одного народа над всеми остальными есть идея утопическая, неосуществимая, каким бы арсеналом средств и сил ни обладал претендующий на гегемонию народ. Быть может, самая идея эта лежит вне плана мировой гармонии и противоречит ее законам — законам жизни. Неосуществимость, непосильность задачи, поставленной германской государственной политикой своей военной доктрине, долженствовавшей обеспечить ее осуществление, и привела к тому, что самая совершенная военная доктрина не смогла спасти в конце концов армию и государство от поражения.
Пример Германии красноречиво убеждает нас, во-первых, что военная доктрина не есть сама по себе ни стратегия, ни учение о бое, все это было у германцев высшей марки в смысле разработки, и победили их вовсе не гениальные полководцы, а нечто высшее, куда стратегия и тактика входили лишь как частности, как средства, и, во-вторых, что военная доктрина стоит в тесной связи с государственной политикой, сама являясь для нее лишь средством, и если эта политика задается утопическими планами и не считается с пределами реальных сил, хотя бы «вооруженного народа», военная доктрина может оттянуть крах государства, но не спасти его.
Что «великополководческая стратегия» не есть уже сама по себе военная доктрина, ясно из того, что у Франции, имевшей беспримерного, непревзойденного мастера войны — Наполеона, должна была быть хотя в какой-либо период XIX века наилучшая военная доктрина. Но Наполеон оставил ей и всем другим военным деятелям лишь высокие классические образцы своего военного искусства. Военные мыслители вывели из них законы, практики пытались применять их, но никакой военной доктрины из наполеоновского мастерства не вышло. А создать ее могло любое государство, ибо Наполеона разбирали, описывали, изучали все. И это случилось потому, что как военное искусство Наполеона было производной его личности, так и его политика была его личным делом, актом творчества его личности. С его смертью французская политика не получала ни преемственности, ни устойчивости в достижении новых политических задач. И только погром 1870 года поставил перед Францией определенные государственные цели и сообщил ее политике черты устойчивости и преемственности. Так как цели эти преследовали государственную оборону, возвращение отторгнутых провинций и были проникнуты идеей реванша, то военные запросы имели в ней важное значение. Только в силу этого в ней постепенно начала создаваться военная доктрина. Сложиться и окрепнуть, выявить свои типичные черты ей помешала вспыхнувшая в 1914 году война, в которую Франция должна была вовлечься в си-лу своих обязательств перед Россией. То, что называли военною доктриною Фоша, было лишь приемом борьбы, стратегическим планом, основанным на вероятном соотношении сил и предполагаемом плане действий противника. Так называемая «зонтичная» стратегия Фоша тотчас же отпала, была самим им брошена, как только изменилась стратегическая обстановка. С военною доктриною так поступить нельзя, ибо она коренится не в чьей-либо одной голове, а в мировоззрении народа и его правительства, в нервах и крови каждого воина и гражданина и связана тысячами нитей с политикой и экономикой государства. Убедительным примером этого служила до сих пор Англия. Ни одна из европейских держав не отличается такой устойчивой преемственностью и определенностью своей внешней политики, как Великобритания. Положение ее как первоклассной державы обеспечивается обширностью ее колоний. Ее заботы направлены к охране, благоустроению и расширению их. И вот мы видим в ней издавна уже наличие государственной военно-политической доктрины, основою которой является преобладание флота в составе великобританских вооруженных сил. Флот Англии был до сих пор важнейшим орудием ее политики; созданию могущественнейшего флота подчинены были многочисленные интересы государства; флоту уделялось огромное внимание не только английским правительством, но всей нацией, каждым англичанином. Не наличности ли такой доктрины с преобладающим значением в ней флота Англия обязана плеядой выдающихся флотоводцев-моряков, отличной постановкой военно-морского дела во всех его отраслях. Несомненно, как органическая часть государственной политики, есть жизненная школа, воспитывающая деятелей, а не только обучающая их своим уставам и инструкциям.
Что касается сухопутных вооруженных сил Англии, то до мировой войны их устройство, численность и распределение точно так же были всецело подчинены основному положению английской политики — свое могущество базировать на своих колониях. Их главный контингент был — колониальные войска. Им были отданы преимущественные заботы и внимание правительства, и, в частности, военного министерства. И они, как флот, воспитывались в сознании, что колонии, для защиты которых они собраны, есть жизненный нерв Англии. И эта мысль, продиктованная государственной политикой, была положена в основу воспитания и боевой подготовки колониальной армии. Все в деле устроения этой армии было подчинено этой мысли, и она опять-таки лежала в сознании не только лондонского кабинета, но и каждого британца. И в этой области военная доктрина Англии, являясь жизненною школою, создала целую плеяду военных деятелей, среди которых имена Кляйва (Clive — 1725–1774 г.) и Китченера (1850–1916) составляют целые эпохи в истории колониальной английской политики.
Россия до сих пор не выработала себе никакой военной доктрины — ни частной, стратегической, тактической, ни государственной, военно-политической.
Не было частной военной доктрины, потому что не было общей как фундамента первой, а последней — потому, что русская внешняя политика со времен Екатерины II утратила свою определенность и свою самостоятельность, а во внутренней жизни русской армии, как и всего народа, не было благоприятных данных для творческой работы. Между тем для создания таковой в самой армии и в историческом ходе русской жизни были благоприятные элементы и моменты. Цикл войн екатерининского царствования, осиянных именем Суворова, и Отечественная война с заграничными походами 1813–14 гг., проведенная учениками суворовской школы, подготовили прекрасный материал ге-неральский, офицерский и солдатский — для создания у нас военной доктрины; нужна была лишь государственная идея, определяющая цели русской внешней политики, способная воодушевлять народ и армию. Но ее не было. Сперва интересы государства приносились в жертву задачам Священного Союза, потом жандармская политика в Европе Николая I. Россия то воевала с Турцией (1827–29), то защищала ее целость (1833), то спасала Австрию от мятежных венгров, то в Крыму отстаивала гроб Господень от осквернения его турками, то усмиряла единокровную себе Польшу. Во всем этом не было никакой государственной целостности, чувствовалось политическое бахвальство своей силой, противное душе народа инстинктивно и потому оставлявшее его ко всем этим событиям глубоко равнодушным; армия же честно исполняла свой воинский долг, ревнуя лишь о добром своем имени — армии победоносной, но, в сущности, также безразличной будет или нет Турция владеть Египтом, а Австрия — Венгрией. На этой почве механического выполнения долга доктрина сложиться не могла; ее заменяла муштра. Начало царствования Александра II ознаменовалось довершением завоевания Кавказа, продолжалось завоевательными экспедициями в Средней Азии, закончилось войной за освобождение славян. И в этот период в политике России не было определенной цели, программы, плана. Действовали то элементарный расчет — сознание необходимости закончить наконец затянувшееся на сто лет замирение Кавказа, то подчинение стихийной силе, толкавшей нас вглубь Азии, — Невельского за Амур, Черняева за Ташкент, то готовы были судить, то награждали, — то увлечение своею сострадательностью к бедствиям славянства под игом Турции, — увлечение, от которого без большой борьбы Россия отказалась на берлинском конгрессе. Но в это царствование был момент, благоприятный для создания государственной военной доктрины. Под влиянием побед немецкого народного учителя над французами в 1870–71 гг. у нас восторжествовала наконец идея вооруженного народа. Введена была всеобщая воинская повинность, очень быстро оправдавшая себя. Несмотря на все ошибки дипломатии и своих вождей, милютинская армия вышла победительницей из войны 1877–78 гг. Новый состав армии, новый дух в ней, целый ряд милютинских реформ, планомерно задуманных и осуществленных, казалось, давали возможность зреть у нас военной доктрине в сознании народа и армии. Ведь свои военные реформы Милютин ставил в органическую связь с общегосударственными мероприятиями и задачами; его имя связано с «эпохою великих реформ» не только в области военной, но и в других. Он был настоящим государственным человеком. И в силу этого казалось, что между дипломатией и вооруженными силами страны создается связность действий. Недаром он, Милютин, а не кто-либо другой заменял князя Горчакова в руководительстве внешнею политикою России.
Но отсутствие преемственности — первородный грех нашей прежней государственности. Сошли со сцены Александр II, Милютин, — и потекла река обратно. Милютина сменил Ванновский, Царя-Освободителя — Царь-Миротворец, совершеннейшие антиподы первых. Но и эти антиподы действовали внутренно не вполне между собой согласно. В то время как новый военный министр старался насаждать в армии под новой маской новую муштру, видя в ней залог воинского духа армии, государь этот дух в ней угашал, снискивая славу «миротворца». Его преемник стремился приобщиться к ней, славословя «незабвенного родителя» за необнажение меча, украшая грудь каждого военного медалью в память этого «необнаженья», оспаривая у Вильгельма II первенство на идею о разоружении народов и созывая в Гааге мирные конференции. Такое умонаклонение «Верховного Вождя» вооруженных сил России не могло служить, конечно, фактором, содействующим выработке государственной военной доктрины, тем более что внешняя политика шла вопреки заявленному миролюбию.
Сперва участие в карательной экспедиции против Китая, потом — двусмысленное поведение в отношении концессий на Ялу, приведшие к войне с Японией, и наконец — заступничество за Сербию, вовлекшее Россию в войну, принявшую мировые размеры. В самой армии — подавление всякой инициативы, обезличение не только солдата, но и офицера, подавление в них чувства гражданина, подбор высших начальников не по способности, а по угодливости и угодности их монарху, воспитание — в духе преданности династии, а не отечеству, не народу и на этой почве превращение вооруженных сил в институт грубой полицейской силы, охраняющей штыками трон и подавляющей народные бунты. При таких условиях о какой государственной доктрине вообще — и военной в частности могла быть речь. Когда же о ней все-таки заговорили, сперва после неудачной войны с Японией, потом — под влиянием войн на Балканах в 1912–13 гг., последовал окрик Николая II бросить «эти бредни»… И мы зажили опять обывательскою жизнью — «без руля и без ветрил» во всех областях жизни, в том числе и военной. Творчеству военной мысли в этой жизни не на что было опереться, не из чего исходить, неизвестно, чему служить и для чего работать.
Грянула мировая война — и мы вышли на нее с лишенным самостоятельности высшим командным составом, без определенных взглядов не современную войну, на ее масштаб, на ее потребности, без плана укомплектования, без плана мобилизации государственных сил и средств. И началась импровизация во всем: импровизация промышленности, импровизация снабжения, импровизация запасных частей, офицерского корпуса. Наскоро сочиняли «положения», «инструкции», «наказы», но за всем этим не было живого воинского духа, воспитанного чрез организацию, не было сознательности, отложившейся в нервах, уме и сердце. Разгром был естественным следствием нашей неподготовленности к войне, невоспитанности в ясном представлении о ней.
И вот мы опять ощутили потребность в устойчивой, планомерной, воспитательной работе в области создания военного могущества России, работе, осуществляющей один какой-либо глубоко и всесторонне обдуманный план и ведущей к определенно поставленным целям. Опять заговорили о военной доктрине. Но ее сочинять нельзя досужим людям. Она творится жизнью, являясь результатом весьма сложного процесса возникновения идей, их развития и воплощения. Только таким путем всякая доктрина не становится «теорией», лишенной почвы, утопией, созданной воображением фантазеров, рисующих себе действительность такою, какою она им нужна для торжества своих идей, а действенным «символом веры», запечатленным в уме, душе и нервах каждого деятеля и проводимым им в жизнь всегда, везде и во всем — большом и малом, — во имя ясно сознанной цели своего предназначения и бытия.
Военная доктрина есть органическая совокупность теоретических учений и практических мероприятий, касающихся организации вооруженных сил государства, их боевой подготовки, деятельности на войне, характера и способов ведения последней в связи с современным состоянием военного дела вообще, особенностями военно-политического и экономического положения государства, его культуры, социального строя и поставленных им себе задач в области политики как внешней, так и внутренней.
Момент для закладки фундамента нашей военной доктрины настал. Россия порвала с своим тяжелым прошлым, омылась от многих грехов, освободилась от многих обязательств, давивших ее. Мы начинаем жить сызнова. Заново строится государство, создаются новые узы, связующие его элементы, определяются новые внешние отношения, ставятся новые цели, к которым оно пойдет новыми путями.
В соответствии с этим и в области организации вооруженных сил России провозглашен новый принцип — «Милиция». Это и есть исходное положение для военной доктрины. Связь ее с государственной — очевидна. Она — производная от нового государственного строя. Военным людям, ревнующим о воссоздании военной мощи России, нужно вдумчиво и пристально вглядываться в государственное строительство и в органической связи с этим осуществлять милиционное устройство армии. Оно потребует совершенно нового устройства государственной обороны, военно-административной и тактической организации ее на началах, совершенно отличных от прежних, нового порядка прохождения службы, иной организации снабжения, иной системы воспитания, обучения, боевой подготовки и мобилизации, новых форм военного быта. Вся совокупность этих творческих процессов, объединенных единой мыслью, единым государственным принципом, направленных к определенным целям, поставленным себе государством, а не самодовлеющей в нем армией, и даст в своем конечном результате военную доктрину —государственную. Она сложится caма собою, органически связанная со всеми культурно-социальными и экономическими факторами народной и государственной жизни. И только такою она может служить гарантией побед. Ибо современная война ведется уже не просто «вооруженным народом», как возглашалось еще недавно, а мобилизованным государством.
(Апушкин В. Вестник милиционной армии. 1920. № 2. C. 14–19)

«Суворовская доктрина», выражаясь языком В. Борисова, перестала быть у нас потому, что начиная с имп. Павла русская государственная политика утратила свою определенность, данную ей Петром Великим и продолженную Екатериной II. Россия потеряла свой собственный круг в политике — не ставила себе более ясных политических задач. Говоря проще, ее политика перестала быть русской, национальной, народной, самодовлеющей. И соответственно этому русская армия стала служить задачам международной политики, осуществлять интересы не России, а так наз. европейского концерна. К тому же ни один из ее верховных вождей-императоров не имел в своих качествах и нервах ничего полководческого. Это были вахт-парадники, плац-парадники, манежники, но не полководцы. Обстоятельство это не могло не отразиться на духе армии, на ее воспитании, на ее боевой подготовке, утратившей определенное назначение. В таких условиях русская военная доктрина, хотя бы и выраженная в лице Суворова, окрепнуть не могла. Посмотрите, как быстро под влиянием нового курса русской политики «смелая нападательная тактика» Суворова сменилась осторожной оборонительной стратегией Барклая и Кутузова. И если хотите, она-то и стала «русской военной доктриной». Доктрина эта, — не добром она будь помянута, — продержалась у нас весь XIX век и в начале XX вылилась в знаменитую куропаткинскую формулу: «терпение, терпение и терпение». Она лежала в основе всех наших военных мероприятий и планов; она держалась про запас во все войны; на ней базировали свои рассуждения о будущей войне военные профессора (Гулевич А. «Война и народное хозяйство»); с ней мы начали и мировую войну.
(Апушкин В. Первоисточник военной доктрины // Военное дело. 1918. № 21. С. 2)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий