Последняя война Петровской Армии

Трофеи и потери. За три года исключительно тяжелой борьбы Русской Армией было взято 2200000 пленных и 3850 орудий. Из этого числа германцев — 250000 и 550 орудий, австро-венгров 1850000 и 2650 орудий и турок — 100000 при 650 орудиях.
За то же время Францией было взято 160.000 пленных и 900 орудий, Англией — 90000 при 450 орудиях, а Италией — 110000 пленных и 150 орудий.
Русские трофеи в шесть раз превысили трофеи остальных армий Согласия, взятых вместе.
С чувством глубокого удовлетворения русский историк просматривает списки потерь по полкам Германской армии, дравшихся на Востоке и Западе. Русский фронт для них оказался вдвое убийственнее англо-французского…
Беспримерное напряжение повлекло за собой и беспримерные потери. Размеры этих потерь никогда не удастся определить в точности. Русское верховное командование совершенно не интересовалось уже использованным человеческим мясом. Не интересовалось этим и Главное Санитарное Управление: в госпиталях не существовало статистики умерших от ран, что не может не ошеломить исследователя.
Подсчеты потерь производились во время войны и после нее отдельными лицами по неполным и несистематизированным данным. Они носили случайный характер и приводили к совершенно различным, зачастую фантастическим заключениям (достаточно сказать, что количество, например, пленных определялось в пределах от 1300000 до 4500000). Интендантство подсчитывало «едоков». Красный Крест и земско-городские союзы регистрировали как могли и без всякой связи друг с другом раненых, проходивших через их лазареты и отправившихся вглубь России (оставшиеся в прифронтовой зоне ни в какие ведомости не попадали).
Ставка совершенно не интересовалась вопросом о понесенных потерях. Люди, три года славшие на убой миллионы русских офицеров и солдат, изобретавшие «двойной обход Мазурских озер», «наступление в сердце Германии», отдававшие обескровленным армиям исступленные директивы «ни шагу назад!», воздвигавшие пирамиды черепов на Бзуре, Нарочи, у Ковеля — эти люди ни разу за три года не поинтересовались узнать, во что, хотя бы приблизительно, обходится России и Русской Армии их стратегическое творчество.

По данным Военного Ведомства, представленным незадолго до революции в Совет Министров, наши «окончательные потери» — убитыми, умершими от ран и болезней, инвалидами, пропавшими без вести и взятыми в плен — определялись с начала войны по декабрь 1916 в 5500000 чел. Число это было получено из сопоставления общей цифры призванных — 14500000 — с таковой же находившихся на довольствии в Действующей Армии, на Флоте, в тыловых частях и на излечении — 9000000 по сведениям Гл. Интендантского Управления. Отметим сразу же, что эта цифра 9000000 значилась «по списку», тогда как «налицо» состояло гораздо меньше. — Весь ноябрь и декабрь шли кровопролитнейшие бои в Карпатах и в Румынии, Западный фронт пухнул от цинги, а Кавказский наполнял лазареты обмороженными, тифозными, дизентерийными и лихорадочными. К указанным 5500000 «окончательных потерь» можно было бы уже в декабре 1916 г. приписать 200–300 тысяч.
По сведениям, официально сообщенным нашему Красному Кресту неприятелем, к зиме 1916–17 гг. в Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции состояло 2200000 русских военнопленных. Цифра эта вполне достоверна (неприятелям, во всяком случае не было никакого расчета ее приуменьшать). Вычтя это число из общей суммы, получим 3300000 потерь «по сю сторону» наших позиций. Умерло от болезней — 100000 (число установлено весьма точно — статистика больных велась гораздо лучше, чем статистика раненых).
В самовольной отлучке числилось до 200000 (явлению этому удивляться нечего, вспомним только дезертиров наполеоновских войск во Франции — знаменитую «arme rulante»). Далее, 600000 было исключено за увечьями, полученными в бою, 300.000 по причине болезней. Сложив эти потери, получим в итоге 1200000 увечных, умерших и дезертиров.
Остальные 2100000 не подошли ни под одну из указанных категорий. Около 700000 — примерно третья часть — сохранили свои имена, остальные 1400000 — это те «неизвестные солдаты», о коих не скажет ни камень, ни крест и чьи останки были выброшены из могил кощунственной польской рукой.
Приняв во внимание потери зимней кампании 1916–17 гг. и летней 1917 г., сосчитав убитых в Шампани и Македонии, погибших на флоте и, наконец, прибавив к ним синодик верных долгу русских воинов, замученных насмерть в неволе немецкими и мадьярскими палачами, — мы будем очень недалеки от цифры двух с половиной миллионов, из коих 2400000 пало с оружием в руках. 2417000 пленных, взятых у нас Центральными Державами за всю войну, — число, способное привести поверхностного наблюдателя к ложному заключению о невысоких боевых качествах русских войск. Поэтому ни на минуту нельзя упускать из вида другую цифру — а именно — 2200000 германцев, австро-венгров и турок, взятых в плен этими русскими войсками, несмотря на недостойное их высшее командование и катастрофическую нехватку техники и боевых припасов…
Количество раненых весьма приблизительно определяется в 5500000. Точные сведения существуют лишь относительно эвакуированных в Россию — их было к декабрю 1916 г. круглым числом 3,800.000, причем сюда тоже, как и относительно убитых, не вошли раненные на всех фронтах в зимнюю кампанию 1916–17 гг. и летнюю 1917 г., а также за всю войну на Кавказском и Румынском фронтах. По очень осторожным исчислениям мы можем приписать за эти периоды еще 400000 эвакуированных и примерно 1200000 — 1500000 раненых за всю войну, не эвакуированных в Россию, а остававшихся в 1914–17 гг. в прифронтовой полосе. Присчитав к этому общему количеству 5500000 раненых, оставшихся у своих, еще 1400000 раненых, попавших в плен, мы получим около 7000000 раненых — вернее, «случаев ранения» (многие бывали ранены по несколько раз) — примерно по три ранения на одного убитого. Это — пропорция всех армий, принимавших участие в мировой войне. Она полностью подтверждает выведенное нами число 2400000 убитых для Русской Армии.
Боевые потери для России за всю войну можно считать в 10300000 — 10500500 «случаев убыли», или 9000000 чел. (принимая во внимание, что 30% ранений — по второму разу тех же людей, и не считая, для простоты, ранения по третьему и четвертому разу, которых было немало). Из этих 9 миллионов чел. 6 мил. убыло «безвозвратно» — убитыми, умершими от ран, пленными и увечными…
Стратегическое руководство. Переходя к оценке русского полководчества, будем кратки: его не существовало.
Русской Армии не хватало головы. Прежде всего потому, что она имела сразу несколько голов.
Абсурдное учреждение «фронтов» — результат стратегического недомыслия — привело к тому, что Русская Армия получила сразу трех главнокомандующих — впоследствии даже четырех и пятерых. Сколько голов, столько умов — и в результате ни одного ума…
По мысли своих изобретателей — Куропаткина в 1902 году, Юрия Данилова в 1912 — фронты должны были облегчить ведение войны Ставкой. В действительности эти стратегически безобразные организмы стали непроницаемым средостением между Ставкой и действовавшими армиями.
Гипертрофия фронтов, начальники коих, наименованные «главнокомандующими», получили совершенно неслыханные права и преимущества в области ведения войны, привела к полной анархии и разнобою. Северо-Западный удельный князь знать не желал Юго-Западного удельного князя, тот и другой мало считались с Великим Князем, авторитет которого как верховного главнокомандующего игнорировался удельно-вечевой хартией Положения о полевом управлении войск 1914 года.
В первый год войны наши армии сплошь да рядом выполняли одновременно два, а то и три плана — Ставки и фронтов, то есть трех главнокомандовавших, — тогда как иной раз и каждого из них в отдельности было достаточно для совершенного поражения по всем правилам схоластики. Во второй и третий год, при Алексееве, роль Ставки свелась к регистрации планов трех главнокомандовавших фронтами, воевавших каждый по-своему. Деятельность Ставки за все время войны до революционного развала распадается на три периода, соответствующие в общем трем кампаниям Императорской Армии.
В кампанию 1914 года ею руководит стремление действовать активно — безудержная фантазия «наступления в сердце Германи». В директивах Ставки этого периода совершенно не чувствуется стратегии (ибо ничего не говорится о сокрушении живой силы врага). Все сводится к мечтаниям над школьной картой Европы, на которой назначаются различные воображаемые линии и призрачные рубежи («Ярочин — Кемпен — Каттовиц — Освечин»). Вся эта стратегия вне времени и вне пространства неукоснительно срывается — иногда неприятелем (Лодзь), но чаще всего — «удельными князьями» фронтов. Эти последние упорно не желают считаться с директивами из Барановичей, а то навязывают Ставке свои собственные планы. Следствием — либо компромисс, либо одновременное выполнение двух, а то и трех взаимно друг друга исключающих операций, вроде наступления по трем расходящимся направлениям: и в Восточную Пруссию, и на Берлин, и в Карпаты. Военное искусство и военная наука не терпят безнаказанного над собою издевательства и мстят нам за это всю кампанию 1914 года..
В кампанию 1915 года мистика «наступления в сердце Германии» сменяется мистикой «ни шагу назад!» Армиям приказывается стоять и умирать. Результат — утрата пятнадцати губерний и трех миллионов бойцов: полный разгром нашей вооруженной силы и отступление куда глаза глядят — что вызывает смену верховного командования.
Наконец, в кампанию 1916 года вся работа Ставки сводится к переговорам, уговорам и разговорам…
Следует заметить, что, управляй Ставка непосредственно армиями, то при всем ее неумении, события сложились бы иначе — и притом в лучшую для нас сторону.
В самом начале войны удалось бы избежать «Танненберга», бывшего делом рук штаба С.-З. фронта в большей степени, чем Гинденбурга. А в Галиции удалось бы нанести сокрушительный удар австро-венгерской вооруженной силе, направив 3-ю армию во фланг и в тыл Ауффенбергу. Повелительный оклик Великого Князя произвел бы на Ген. Рузского совершенно другое впечатление, чем невнятные упрашивания младшего в чине Алексеева.
В общем, за всю войну судьбами Русской Армии и России вершил кофкригерат, проявлявшийся то в виде «совещаний главнокомандующих» (в великокняжеский период), то в виде бесконечных «бесед по прямому проводу» (в алексеевские времена). Исключительно вредная инстанция «фронтов» парализовала всю русскую стратегию мировой войны.
Порочной организации соответствовала порочная система управления войсками из глубокого тыла путем расплывчатых и неопределенных «директив», всегда опережавшихся событиями на фронте. Система директив, заведенная Мольтке-старшим, соответствовала своей эпохе — второй половине XIX века. В условиях большой войны XX столетия она оказалась неприменимой и анахроничной. Главнокомандовавшие в мировую войну располагали такими средствами лично влиять на ход операций, о каких не мог подозревать Мольтке-старший. Телефон и автомобиль давали возможность тесного личного общения с исполнителями, постоянного контроля событий и властного вмешательства полководца всякий раз, когда он замечал, что его план может быть сорванным превратным толкованием либо своеволием подчиненного. Русская Ставка так же не осознала этого изменения условий войны, как не уразумел его Мольтке-младший, державшийся заветов своего дяди «яко слепой стены». Система отдачи «директив» привела германскую армию к поражению на Марне и дважды лишила нас победоносного окончания войны, помешав вывести из строя Австро-Венгрию в августе 1914 и в мае — июне 1916 гг. Управление войсками издалека — будь то Мольтке-младший из Кобленца и Люксембурга или русская Ставка из Барановичей и Могилева — ведет в условиях современной войны к неизбежному поражению…
Стратегическая анархия, порожденная учреждением нелепых «фронтов» с их удельными князьями — главнокомандующими, не привела бы к добру даже при наличии во главе этих бессмысленных организмов даровитых военачальников. Окажись в России полководец — его талант был бы в значительной степени сведен на нет антиполководческим и глубоко порочным «Положением о полевом управлении войск» 1914 года.
Но полководца в России не нашлось. «Фронты» возглавили деятели манчжурского и даже ниже манчжурского уровня. Жилинский, Рузский, Иванов, Эверт могли погубить любую армию, свести на нет любую победу, обратить в катастрофу самую незначительную неудачу, лучших мишеней, лучших соломенных чучел для рубки Гинденбургу было невозможно желать — и прусский фельдмаршал всю свою удивительную карьеру построил на этих русских ничтожествах, пройдя по их головам, как по торцовой мостовой к высотам почестей и власти.
Хуже всего было то, что при этом была брошена тень на ту безупречную репутацию, которой столетиями пользовались в мире российские войска. Этого позора Россия своим недостойным военачальникам никогда не простит.
Исключительно плохой подбор главнокомандовавших фронтами парализовал работу командовавших армиями. Из их среды выдвинулся ряд способных и волевых военачальников — Лучицкий, Плеве, Гурко, Щербачев, Флуг, Радко-Дмитриев. Они еще не то дали бы, но что могли они сделать с такими главнокомандующими, как Иванов и Рузский! Их полководческое творчество было связано по рукам и ногам: ген. Флуг был, например, отрешен от армии за то, что посмел одержать победу вопреки штабу фронта, где Рузский и Бонч-Бруевич заранее полагали разыграть сражение вничью…
В общем, подведя итоги нашему управлению войск, следует еще раз признать, что уроки Японской войны, оздоровившие Русскую Армию от взводных командиров до начальников дивизий, совершенно не пошли впрок нашему высшему командованию. Самоотверженная, как никогда еще в предыдущие войны, боевая работа войск им профанировалась и пропадала даром.
Наши победы были победами батальонных командиров. Наши поражения были поражениями главнокомандовавших. Вот причина той безотрадной обстановки, в которой протекло все участие России в мировой войне.
И несмотря на эту безотрадную обстановку, преодолевая неслыханные препятствия, русская военная мысль продолжала работать.
Работа эта вывела военное искусство из того тупика, в который его завела позиционная война. И русскому историку больно отметить, что этим творчеством воспользовались не вершители судеб Русской Амии, для которых военное искусство было закрытой книгой, а неприятель…
Это новое слово было сказано командиром VIII арм. к-са ген. В.М. Драгомировым — и вписано в Историю Военного Искусства штыками Подольев и Житомирцев 15 июля 1916 года под Кошевым.
Кошевское сражение составило в этой Истории такую же эпоху, как Левктры, Канны, Моргартен, Рокруа, Полтава, Лейтен и Ульм. В тот же день Искусство было поставлено на подобающее ему первое место, а Техника подчинена Тактике. И большим несчастьем для Русской Армии было то, что замечательная инициатива Драгомирова не была надлежаще оценена и понята.
Но плагиаторский ум Людендорфа подхватил идею русского военачальника, применив ее к германским условиям, — и Кошевский прорыв, повторенный в грандиозных размерах, нашел себе всемирное признание (как «немецкий метод!») в германских наступлениях в Пикардии и на Шмен-де-Дам и в ответных ударах французского Скобелева ген. Манжена — при Мери-Курселе и Суассоне.
Если высшим проявлением Тактики в мировую войну был Кошевский прорыв, то высшим проявлением Оператики было «Брусиловское наступление» — одновременный удар в четырех местах, обеспечивший стратегическую внезапность. Два года спустя маршал Фош эмпирическим путем и совершенно самостоятельно нащупал тот же метод при выталкивании германских армий из Франции. За Брусиловым остается заслуга первого применения этой стратегической идеи и оперативного метода — применения, заметим, не эмпирически найденного, а интуитивно открытого.
Русский военный гений жил и проявлял себя где мог — и как мог. Но в ту упадочную эпоху проявление творчества не ценилось людьми, на творчество не способными. Полководцы не были на полководческих местах — и судьбы России вверены были не им, а отданы в трясущиеся руки Рузского, Эверта и Алексеева…
Стратегический обзор мировой войны на Восточном ее театре сам собой превращается в обвинительный акт недостойным возглавителям Русской Армии. Безмерно строг этот обвинительный акт. Безмерно суров был приговор, вынесенный историей. И еще суровее, чем современники, осудят этих людей будущие поколения. Людям этим было дано все, и они не сумели сделать ничего.
Составленный Юрием Даниловым по «австрийской шпаргалке» план стратегического развертывания был в первую же неделю еще ухудшен принятым в Ставке решением наступать одновременно по трем расходящимся направлениям. Распоряжайся судьбами наших армий неприятель, он не смог бы их поставить в более невыгодное исходное положение…
Доблесть войск дала нам победу в Галицийской битве. Она могла вывести из строя Австро-Венгрию и успешно закончить войну еще в сентябре — октябре. Но для этого надо было преследовать разбитые неприятельские армии, а не задаваться планами осады никому не нужного Перемышля. Румянцов учил: «Никто не берет города, не разделавшись прежде с силами, его защищающими». Суворов приказывал: «В атаке не задерживай!» Но их заветы были не для ген. Иванова и ген. Алексеева. Имея 24 дивизии несравненной конницы, они не затупили их пик и шашек о спины отступающего в расстройстве неприятеля — и вместо беспощадного его преследования построили ему золотой мост. Война затянулась на долгие годы — и Россия этой задержки не выдержала…
Но величайший грех был совершен весною пятнадцатого года, когда Ставка отказалась от овладения Константинополем, предпочтя ему Дрыщув и погубив без всякой пользы десантные войска на Сане и Днестре. Вывод из строя Турции предотвратил бы удушение России. Овладение Царьградом свело бы на нет ту деморализацию, которая охватила все слои общества к осени, как следствие катастрофического, непродуманного и неорганизованного отступления — отступления, проведенного Ставкой под знаком «ни шагу назад». Последний раз возможность победоносного окончания войны представилась нам в летнюю кампанию 1916 года. Победа вновь реяла над нашими знаменами. Надо было только протянуть к ней руку.
Но «Брусиловское наступление» захлебнулось, не поддержанное своевременно Ставкой.
И за этой упущенной возможностью последовала другая: игнорирование выступления Румынии. Выступление это давало нам случай взять во фланг все неприятельское расположение крепким, исподволь подготовленным ударом из Молдавии — ударом, которого так страшились Людендорф и Конрад. Но для ген. Алексеева не существовало обходных движений в стратегии, как не существовало вообще и румынского фронта.
Один лишь Император Николай Александрович всю войну чувствовал стратегию. Он знал, что великодержавные интересы России не удовлетворит ни взятие какого-либо «посада Дрыщува», ни удержание какой-нибудь «высоты 66,1». Ключ к выигрышу войны находился на Босфоре. Государь настаивал на спасительной для России десантной операции, но, добровольно уступив свою власть над Армией слепорожденным военачальникам, не был ими понят.
Все возможности были безвозвратно упущены, все сроки пропущены. И, вынеся свой приговор, История изумится не тому, что Россия не выдержала этой тяжелой войны, а тому, что Русская Армия могла целых три года воевать при таком руководстве!..
Нестроевой дух милютинских учреждений и пресловутая «хозяйственность» Ванновского и Куропаткина привели к тому, что Русская Армия игнорировала существование унтер-офицеров запаса. Учет запасным нижним чинам велся по 45 различным категориям — «графам». Были графы «хлебопеков», «кузнецов», «слесарей», «плотников», «сапожников», даже «каретников», но не было первой и самой важной — «унтер-офицеров». Из-за деревьев проглядели лес…
Как следствие, при мобилизации старые опытные взводные и фельдфебели запаса назначались в строй старшими звеньев, а то и рядовыми. Они погибли в первых же боях — и когда зимой 1914–15 гг. в запасные батальоны хлынул поток молодых солдат и ратников 2-го разряда, обучить их уже было некому.
Наша пехота изумила неприятеля своим применением к местности и быстротой самоокапывания, но еще больше — своей способностью переносить самые жестокие потери, не утрачивая своих боевых качеств. Искусство ружейной стрельбы — этот «конек» послеманчжурского периода, на который было затрачено столько времени и усилий, — оказалось в условиях войны мало применимым. На полях сражений царили артиллерийский и пулеметный огонь. После гибели кадрового состава наша пехота стреляла так же плохо, как и неприятельская. Пополнения вовсе не умели стрелять, да и в хорошо обученных частях при наступлении перебежками забывали переставлять прицелы.
Огромный вред принесла частая смена полковых командиров —назначение на короткие сроки командирами полков офицеров Ген. Штаба, незнакомых со строем и чуждых полку. За время войны каждый полк имел двух, трех, а то и четырех таких «моментов». Одни смотрели на вверенную им часть лишь как на средство сделать карьеру и получить прибыльную статутную награду. Другие, сознавая свою неподготовленность, лишь отбывали номер, взвалив все управление полком на кого-либо из уцелевших кадровых капитанов либо подполковников — батальонных командиров.
Ставка не сознавала огромного значения должности командира полка. Полк — отнюдь не чисто тактическая инстанция, как батальон или дивизия. Это — инстанция духовная. Полки — носители духа Армии, а дух полка — прежде всего зависит от командира. В этом — все величие призвания полковника. На должность командиров полков следовало назначать носителей их духа и традиций — уцелевших кадровых батальонных либо даже ротных, произведенных за боевые отличия. Только такие командиры, любившие свой полк, могли бы сплотить вновь переменившийся от беспрестанной убыли и пополнений офицерский состав.
Само собою разумеется, надо было дать офицерам Ген. Штаба необходимый строевой и боевой опыт. Но это надлежало делать до производства их в полковники, назначая подполковников и капитанов Ген. Штаба командирами батальонов — инстанции чисто тактической, где бы они с пользой могли применять свои познания…
Русская Артиллерия решила участь мировой войны блестящей стрельбой 25-й и 27-й арт. бригад 7 августа 1914 г. на полях Гумбинена в Восточной Пруссии. Эти батареи сорвали все планы и расчеты германского командования на французском фронте.
В искусстве стрельбы наши артиллеристы не знали себе соперников. Искусству этому были поставлены, однако, две большие препоны — во-первых, неналаженность снабжения боевыми припасами в первый год войны, во-вторых, неудовлетворительность старших артиллерийских инстанций, узость их тактического кругозора. Артиллеристы считали себя как бы мастерами пушкарного цеха, обособленного от войск, и свою артиллерийскую тактику мыслили вне всякой связи с общевойсковой. Артиллерийский офицер, приобщившийся этой общевойсковой тактики в Академии Ген. Штаба и расширявший этим свой тактический кругозор, назад в артиллерию не принимался. Он считался как бы отрезанным ломтем и зачислялся по пехоте, а если был конно-артиллеристом — то по кавалерии.
Благодаря этому антагонизму между артиллерией и Ген. Штабом (в чем виноваты обе стороны) — антагонизму, существовавшему еще издревле — с гладкоствольных времен и тщательно культивировавшемуся, — в строю артиллерии не было офицеров с высшим тактическим образованием и с широким тактическим кругозором. На должностях командиров батарей и дивизионов этот недостаток не давал себя знать, но на должности командира бригады делался сразу ощутительным, а на должности инспектора артиллерии корпуса — болезненным.
От подпоручика до генерал-инспектора артиллерии — наши артиллеристы полагали все дело — в меткой стрельбе. Они добивались этой меткой стрельбы — добились ее на славу, но им в голову не пришло облечь эту свою меткую стрельбу в тактические формы.
Тактика считалась достоянием одиозного Генерального Штаба. Ревниво оберегая свое дело от его посягательств, артиллеристы в свою очередь (за очень немногими исключениями), стремились игнорировать все, что выходило за рамки «пушкарского цеха».
Уже в артиллерийских училищах тактика преподавалась в виде проформы. Быть ездовым коренного уноса там считалось гораздо почетнее, чем иметь 12 баллов по тактике. Эта психология оставалась навсегда. Интересовались исключительно техникой — техникой стрельбы, материальной частью (особенно этой последней). Об артиллерийском деле в рамках военного искусства не помышляли.
В результате, если наш батарейный командир легко расправлялся с немецкими, то немецкий командир бригады — тактик и немецкий корпусной инспектор — тактик рассчитывались за это с русскими бригадным и корпусным «мастерами пушкарского цеха».
Мы признавали только фронтальный огонь, стреляя прямо перед собой, действовали исключительно «лобовым натиском». Наш огонь был меток, но в крупных соединениях не гибок. Немцы оставляли по фронту незначительное количество батарей, а всеми силами, собранными в кулак, наваливались во фланг, действовали косоприцельно. Лучшая тактика, численное превосходство и неограниченное питание огневыми припасами ставили германскую артиллерию в самое выигрышное положение — но наши артиллеристы своей сноровкой и меткостью стрельбы выполняли свои тактические пробелы. В равных силах германская артиллерия ничего не значила перед нашей. В полуторном — получалось устойчивое равновесие. В двойном — что было обычным явлением — наша артиллерия выходила с честью из неравного и тяжелого поединка. Для решительного успеха немцам надо было сосредотачивать по меньшей мере тройное количество батарей.
Следует отметить, что австрийская артиллерия стреляла значительно лучше германской, научившись многому у нас.
Все, что сказано о пехотных наших дивизиях, относится и к их артиллерии, подготавливавшей их успехи и смягчавшей их неудачи…
Инженерные войска выполнили очень большую работу по укреплению двух с половиной тысяч верст фронта от Балтийского моря до Черного и от Черного до Каспийского. Наряду с этим они оборудовали дорогами и мостами прифронтовую полосу и затратили много сил и энергии на приведение в боевую готовность крепостей Ивангорода, Варшавы, Новогеоргиевска, Осовца, Ковно, Гродно, Бреста, Усть-Двинска и на циклопические и бесполезные работы в Свеаборге, Выборге, Ревеле и Карее. Особо следует упомянуть о замечательной деятельности железнодорожных войск.
Авиация, учрежденная только в 1911 году, выступила на войну, не имея ни уставов, ни руководств. В ней царил чисто спортивный дух — увлечение всякого рода «рекордами». Назначение авиации полагали исключительно в разведке, — боевая ее подготовка была чрезвычайно слаба.
С первых дней войны спортивный дух быстро сменился боевым. Русские летники прославились блистательными подвигами. С начала 1915 г. появилась истребительная авиация, и в то же время Сикорским создана авиация бомбардировочная — первые в мире воздушные корабли («Ильи Муромцы»). С лета 1916 г. у нас появились «боевые эскадры», ядром которых обычно служил отряд воздушных кораблей с придачей 2–4 отрядов истребителей. Особенно интенсивный характер приняла воздушная война в ковельском районе в период наших сентябрьских наступлений. Но западе немцы теряли 1 аппарат на 2 союзных. В России за каждый сбитый русский самолет платились своим. За исключением кораблей Сикорского, все самолеты были иностранного происхождения. Авиационной промышленности у нас создать не умели — и это ставило Россию в полную зависимость от произвола и злой воли ее союзников…
Нам необходимо, хотя бы в общих чертах, обрисовать работу «второй руки потентата» — Флота.
Руководство морскими силами было сосредоточено в Ставке. Флотом командовали за тысячу верст из болот Полесья и командовали по-болотному.
Ставка запрещала всякую активность Балтийскому флоту, несмотря на ничтожность германских сил принца Генриха, состоявших исключительно из старых кораблей. Всю войну в нашем распоряжении был германский морской шифр, благодаря которому все намерения неприятеля были нам заранее известны. Имея такой небывалый козырь, мы могли бы всю войну действовать нападательно, громя германские балтийские силы, уклоняясь от флота открытого моря.
Но флотоводца в Барановичах — Могилеве не было, как не было и полководца. О морской стратегии там так же не имели понятий, как о сухопутной. Все распоряжения Ставки по морской части были проникнуты страхом «потерять корабли». Флот обрекался на бездействие и неизбежную деморализацию… Страшась потерять один-два корабля, Ставка погубила всю российскую морскую силу. Двукратный печальный опыт управления флотом с берега — Меньшикова в 1854 г., Наместника Алексеева в 1904, — оба раза приведшего флот к гибели, пропал совершенно даром…
Командовавший Балтийским флотом адм. Эссен безвременно скончался весною 1915 года как раз перед вступлением в строй новых кораблей. Его преемник адм. Непенин, при всех своих выдающихся качествах, не имел достаточно авторитета в глазах Ставки и должен был подчиняться ее безнадежно пассивным директивам. Организованная адм. Непениным разведка причинила неприятелю огромный вред — ее плодами всю войну пользовался Британский флот: все английские операции на море — результаты русской разведки. Русский флот был мозгом Британского. Германское морское командование угадало в Непенине и его высококвалифицированных офицерах своих опаснейших врагов.
Следует отметить, что русские услуги были совершенно односторонними. Узнавая планы противника, добыв его шифр, мы немедленно, без того, чтобы нас о том просили, делились нашими сведениями с союзниками. Англо-французы, получив еще в начале весны 1915 г. благодаря чешским патриотам контроль над «кайзер-линией» — специальным кабелем, соединявшим австро-венгерскую главную квартиру в Тешене с германской в Спа, не сообщали нам текста перехваченных переговоров неприятеля, жизненных между тем для русского фронта и России.
Руководство морскими силами в мирное время — Морское Министерство и Морской Ген. Штаб — было лишено всякого стратегического чутья. Судостроительные программы разрабатывались исключительно с узкотехнической точки зрения и совершенно не обсуждались стратегически. Стратег указывал Балтийскому флоту оборону — а судостроитель не дал ему ни одного корабля береговой обороны и снабдил заградителями из старых фрегатов с 11-узловым ходом. Черноморскому флоту надлежало заниматься крейсерством у турецких берегов с целью воспрепятствовать переброске сил на Кавказский фронт — и в составе его как раз не оказалось крейсеров. Постройка первой дивизии дредноутов начата была для Балтийского флота. Эти четыре корабля дали нам бы полное господство над Черным морем и предупредили бы оказавшееся гибельным для России выступление Турции — на Балтийском же море создавшегося положения дел они не изменяли.
Со всем этим, Балтийский флот поставленные ему более чем скромные задачи выполнил вполне успешно. Не столь успешно работал Черноморский флот, показавший более высокие боевые качества, но имевший в лице адм. Эбергардта гораздо худшего руководителя.
В общем же, если от Армии потребовали более того, что она могла бы дать без надрыва, — то всех возможностей Флота не использовали…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий