Русская Армия конца XIX и начала XX века

Царствование Императора Александра III именуется «эпохой реакции». Если слово «реакция» понимать в его обывательском и упрощенном смысле — как противовес «либеральным реформам», усиление полицейских строгостей, стеснение печати и т. под., то этот термин здесь, конечно, неуместен. Но если под «реакцией» понимать ее первоначальное (и единственно правильное) значение, то характеризовать этим клиническим термином внутреннюю политику Российской Империи 80-х и 90-х гг. не приходится. Реакцией называется активное противодействие разрушительным возбудителям человеческого организма (а перенеся этот термин в плоскость политики — организма государственного). Противодействие это выражается в выработке организмом противоядий этим разрушительным началам (в государственной жизни эти противоядия именуются национальной доктриной, твердой народной политикой).
Никакого противоядия разрушительным началам, все быстрее расшатывавшим здание построенной Петром Империи, в русском государственном организме выработано не было. Болезнь все ширилась и въедалась в этот организм, нисколько ей не сопротивлявшийся и не хотевший ей сопротивляться. Общество радостно приветствовало раковую опухоль на своем теле, ожидая от этой опухоли своего чудодейственного перерождения. Правительство, предоставленное своим силам, действовало неумело, а зачастую и неумно. Вся его работа в этот период сводилась к борьбе с наружными проявлениями этой болезни, к стремлению загнать ее во внутрь организма. На корень зла не было обращено никакого внимания — его не замечали и не хотели замечать.
Этот корень зла заключался в изношенности и усталости государственного организма. Здание Российской Империи было выстроено на европейский образец конца XVII — начала XVIII столетия. Выстроенный на сваях в северных болотах блистательный Санкт-Петербург являлся живым воплощением великой, но чуждой народу Империи. Эти петровские сваи за два столетия подгнили. Вместо того, чтоб их заменить более прочными устоями, к ним лишь приставили подпорки в надежде на спасительное «авось».

Государственная машина износилась. Петр I лишил ее могучего духовного регулятора, сообщив ей взамен свою мощную инерцию. Но инерция эта к половине XIX века иссякла, и машина стала давать перебой. Необходим был капитальный ремонт, а ограничились лишь заменой (в 60-х гг.) нескольких особенно сносившихся ее частей.
При таких условиях три устоя русской государственной жизни, правильно формулированные Победоносцевым, теряли свою силу и вообще оказывались неприменимыми. Православие выражалось в вавилонском пленении Церкви у светской власти, что неизбежно атрофировало церковное влияние на страну и приводило к духовному оскудению общества, а затем (не в такой, правда, степени, но все же значительному) к духовному оскудению народа. Самодержавие сводилось к пассивному следованию по раз навсегда проторенной бюрократической — «шталмейстерско-столоначальной» — дорожке, в пользовании уже износившейся и обветшалой государственной машиной и в отказе от какой бы то ни было созидательной, творческой инициативы.
Народность постепенно сузилась, перейдя с имперской установки на узко этническую, отказавшись от широкого кругозора имперской традиции и пытаясь создать одно великорусское царство от Улеаборга до Эривани и от Калиша до Владивостока. Александр III сказал «Россия для Русских», не совсем удачно выразив прекрасную по существу мысль. Екатерина сказала бы «Россия для Россиян».
Весь трагизм положения заключался в том, что правительство видело лишь одну дилемму: либо сохранить существовавший строй в его полной неприкосновенности — либо пуститься в различные демократически либеральные реформы, которые неминуемо должны были бы повлечь за собой крушение государственности и гибель страны. Но оно не замечало третьего выхода из положения — обновления государственного организма не в «демократически-катастрофическом» духе «влево» (как то в конце концов и случилось в 1905 г.), а в обновлении его «вправо» — в духе сохранения всей неприкосновенности самодержавного строя путем применения его к создавшимся условиям, отказа от петровско-бюрократически-иноземного его уклада, поведшего к разрыву некогда единой Российской Нации и утрате правительством пульса страны. Этот третий путь стихийно чувствовался славянофилами, но они не сумели его формулировать, не владея государственной диалектикой. Правительство же Царя-Миротворца этого пути не замечало. Обширному и холодному государственному уму Победоносцева не хватало динамизма, действенности. Он правильно поставил диагноз болезни, формулировал даже «троичное» лекарство против нее, составить же правильно эти лекарства и правильно применить их не сумел. Быть может, потому, что больной ему уже казался неизлечимым. Этому ледяному скептику не хватало пламенной веры в свою страну, ее гений, ее великую судьбу. «Россия — ледяная пустыня, — говорил он, — и по ней бродит лихой человек». Люби он Родину-мать любовью горячей и действенной — он этих слов, конечно, никогда не сказал бы.
В 80-х годах можно было бы совершить многое, не спеша перестроить государственную машину, влив старое вино в новые прочные мехи. Но ничего не было сделано — и двадцать лет спустя вступивший в полосу бурь русский государственный корабль взял курс на оказавшийся тогда единственно возможным, но фатально гибельный путь — на путь смертоносных «реформ влево».
Император Александр II был убит в тот день, когда хотел подписать конституцию, составленную Лорис-Меликовым — посредственным военачальником и слабым политическим деятелем. Не будь злодеяния на Екатерининском канале, день 1 марта 1881 года все равно не принес бы счастья России. Конечно, «меликовская» конституция была куда осторожнее и приемлемее той, «портсмутской», что была навязана впоследствии 17 октября, но тут важно начало. В этого рода машину достаточно вложить палец, для того чтобы рука оказалась отхваченной по самое плечо. Существуй в России конституция с 1881 г., страна не смогла бы пережить смуты 1905 года и крушение произошло бы на 12 лет раньше. Александру Третьему, отвергнувшему по совету Победоносцева меликовский проект, Россия обязана четвертью столетия блестящей великодержавности. Перед Российской Империей заискивал, ее боялся весь мир. Никогда она не казалась внешне столь могущественной, как в те дни уже начавшегося заката. Никто не слышал зловещего потрескивания внутри величественного здания, а кто и слышал — не придавал тому особенного значения. Могущество России казалось безграничным, подобно тому, как казались безграничными сила и здоровье ее исполина Царя. Он сгорел в несколько недель, в расцвете сил — всего 49 лет от роду.
Николай I и Александр II были военными по призванию, Александр III был военным по чувству долга перед страной. Он не питал страсти к военному делу, но видел и чувствовал, что судьбы вверенному ему Отечества зависят от состояния его вооруженной силы. «У России есть лишь два верных союзника — ее Армия и ее Флот», — говорил он, и сознавая это, неуклонно стремился к всестороннему развитию русской военной мощи. Вместе с тем Государь отошел от Армии. Александра II можно было всегда видеть на разводах, частых смотрах, полковых праздниках, на лагерях и в собраниях, беседующего с офицерами, интересующегося всеми их новостями, близко принимающего к сердцу события в полковой семье. Александр III ограничил свое общение с Армией строго необходимым, замкнулся в тесном семейном кругу в своем уютном гатчинском дворце. Главной причиной была, конечно, перегруженность его работой, оставлявшая ему мало свободного времени. Известную роль играла здесь и природная застенчивость Государя, не любившего многочисленное общество, и наконец, тот горький осадок, что оставило на его душе 1-е марта 1881 года. Царские смотры стали устраиваться реже, разводы были вовсе отменены, флигель-адъютантские и свитские вензеля, щедро раздававшиеся Александром II в армейские полки, стали теперь редкими и в Гвардии, сделавшись привилегией очень небольшого круга лиц.
Начало этого царствования ознаменовалось совершенным изменением внешнего вида войск. Изящные мундиры красивой армии Царя-Освободителя не шли к массивной фигуре нового Государя. Александр III не считался с эстетикой, требуя национального покроя и практичности.
Новая форма была уже введена летом 1882 года. Армия стала неузнаваемой. Исчезли гвардейские каски с плюмажем, кепи и шако c султанами, эффектные мундиры с цветными лацканами, уланки и ментики, сабли и палаши. Весь этот блеск был заменен долгополыми кафтанами на крючках, широкими шароварами и низкими шапочками поддельного барашка. Офицеры стали походить на обер-кондукторов, гвардейские стрелки — на околоточных надзирателей, фельдфебеля — на сельских старост в кафтанах с бляхой. Солдаты в своем сермяжном обличии стали похожими на паломников, особенно в армейской пехоте, где были упразднены ранцы и вместо них введены «вещевые мешки» — точная копия нищенской котомки, — носившиеся через плечо. Кавалерия уныло донашивала уланки, кивера и ментики со снятыми шнурами и споротым шитьем, раньше чем по примеру пехоты облачиться в зипуны. Офицеры стремились смягчить уродство новой формы, каждый на свой вкус. Одни укорачивали мундир на прежний образец, другие наоборот удлиняли, приближая его к сюртуку, третьи по примеру стрелков утрировали напуск шаровар, доводя их до носков сапог. В результате — иностранные корреспонденты, видевшие Русскую Армии в Манчжурии, поразились, что нельзя было встретить двух офицеров, одинаковым образом одетых. Этим обезображеннием Армии была совершена большая психологическая ошибка. Внешний вид значит очень многое для воинского вида, поддерживающего и воинский дух. Александр III посмотрел на блестящие мундиры как на дорого стоящую. мишуру. Но в глазах офицеров и солдат это была далеко не мишура. Они сохраняли преемственность с прошедшими геройскими эпохами. Уже с кепи связывались славные воспоминания Шипки и Шейнова, а с лацканами и ментиками уходили предания Фридланда и Бородина. Утилитарный материализм этой реформы (бывший, впрочем, вполне в духе века) сказался самым отрицательным образом в духовно-воспитательной области — самой важной области военного дела.
Единственной положительной стороной этой переобмундировки было введение в жаркое время года белых рубах до той поры носившихся лишь на Кавказе и в Туркестане.
Новому царствованию нужны были новые деятели. Первым мероприятием Императора Александра III в военной области было назначение военным министром на место гр. Милютина ген.ад. Ванновского — ближайшего своего советника в 1877–78 г. на должности начальника штаба Рущукского Отряда.
Ванновский был полной противоположностью просвещенному и «либеральному» Милютину. В сравнении с Милютиным он был обскурантом — своего рода «военным Победоносцевым», а по характеру — вторым Паскевичем. Человек в высшей степени грубый и придирчивый, он деспотически обращался с подчиненными. Служить с ним было очень тяжело, и редко кто выносил это сколько-нибудь продолжительное время. Заслугой Ванновского явилась отмена пагубной военно-учебной реформы Милютина. Строгий начальник Павловского военного училища видел слабую строевую подготовку милютинских гимназий с их штатскими воспитателями, не сообщавшими своим питомцам воинского духа, результатом чего был все увеличивавшийся уход их по окончании курса «на сторону». В 1882 г. военные гимназии были снова преобразованы в кадетские корпуса и надлежаще подтянуты. Гражданские воспитатели были заменены офицерами, введены строевые занятия, и наши средние военно-учебные заведения вновь обрели бодрый воинский дух «николаевских» корпусов. В то же время признано необходимым сохранить военные училища для подготовки однородного — одинаково воспитанного и одинаково обученного — офицерского состава. Вопрос о восстановлении специальных классов отпадал. Следует отметить, что в воспитатели кадетских корпусов в большинстве шел далеко не лучший элемент нашего офицерства (приманкой здесь служила спокойная жизнь, высокий оклад и быстрое производство). Строевая служба стала вестись более отчетливо. В первую очередь была подтянута Гвардия, Генералы Васмунд Л-Гв. в Измайловском полку, Мевес Л-Гв. в Павловском довели, каждый по-своему, свои части до высокой степени совершенства. По ним равнялись другие, и характерное для милютинской эпохи: «Фельдфебель, где мое место?» — окончательно отошло в область преданий.
Вместе с тем строевой устав был упрощен отменой ряда сложных перестроений — что характеризовало утилитарный и «будничный» характер наступавшей эпохи.
Военные реформы предыдущего царствования подверглись пересмотру особой комиссии под председательством ген. ад. гр. Коцебу. Этой комиссии надлежало высказаться по вопросам об устройстве Военного Министерства, сохранении военно-окружной системы и выработке Положения о полевом управлении войск.
Комиссия гр. Коцебу отвергла проект организации независимого от военного министра Ген. Штаба на прусско-германский образец. Главный Штаб продолжал оставаться, как при Милютине, одним из канцелярских «столов» Военного Министерства. Властолюбие Ванновского играло, конечно, свою роль в принятии этого решения.
Военно-окружную систему положено было сохранить, подвергнув ее лишь некоторым частичным преобразованиям.
Однако Милютинское Положение о полевом управлении войск 1868 г., доказавшее свою негодность в Турецкую войну, решено было заменить, и выработка нового Положения поручена комиссии ген. Лобко…
Главной заботой Военного Ведомства в царствование Александра III стало увеличение обученного запаса Армии путем пропуска большого количества людей через ее ряды. Ежегодный контингент новобранцев составлял при Александре II 150.000 чел. — в 1881 же году уже призвано 235000.
Срок службы сперва оставлен тот же — 6 лет в строю, 9 в запасе. Одним из последних распоряжений Милютина весною 1881 г. было сокращение срока службы до 4 лет в пехоте и пешей артиллерии и 5 лет в прочих родах оружия. Ванновский немедленно же отменил это распоряжение…
В 1883 г. Россия лишилась Белого Генерала. Не только Армия, но и вся страна понесли жестокую, невозвратимую потерю. Смерть Скобелева вызвала взрыв отвратительного ликования в Австро-Венгрии и, особенно, в Германии, где поняли, что не стало человека, способного напоить своего белого коня в волнах Шпрее. Англичане — враги более благородные — имели приличие не выставлять охватившего их чувства глубокого облегчения.
Все же в царствование Императора Александра III не было недостатка в крупных военных деятелях. Войсками Варшавского Округа командовал суровый победитель Балкан — Гурко, наложивший на них неизгладимый, отчетливый и воинственный «гуркинский» отпечаток. Виленский Округ возглавлял Тотлебен (умерший в 1884 г.), Киевский — с 1889 г. — яркий, хоть и парадоксальный Драгомиров. Начальником ген. Штаба все царствование пробыл ген. Обручев, а Н-ком Академии после Драгомирова стал Леер.
Наиболее своеобразную фигуру представлял И.И. Драгомиров.
Зимница и Шипка показали блестящую подготовку его 14-й дивизии и создали ему заслуженную боевую репутацию. Человек больших достоинств, он имел и большие недостатки, сделавшие его влияние на Армию в конечном счете отрицательным. Большой ум уживался у него с отсутствием интуиции — разительная аналогия со Львом Толстым, великим писателем и ничтожным мыслителем. Толстой, пытаясь создать философскую систему, стал только анархистом русской мысли. Драгомирова, вполне разделявшего толстовский софизм о ненужности вообще «несуществующей» военной науки, можно назвать анархистом русского военного дела. То же отсутствие интуиции, что помешало Толстому понять Евангелие, воспрепятствовало Драгомирову постигнуть Науку Побеждать. Он воспринял ее односторонне, по-доктринерски. Взяв в основание вечную и непреложную истину о первенстве морального, духовного элемента, он свел ее к отрицанию военной науки вообще и стратегии в частности, своего рода к военному нигилизму. Все военное дело низводилось им к тактике, а тактика — к тому, чтобы «брать нутром». Драгомиров противопоставлял дух технике, не сознавая, что техника отнюдь не враг духа, а его ценный союзник и помощник, позволяющий сберечь силы и кровь бойца. Все свои тактические расчеты драгомировская школа строила на грудах человеческого мяса, потоках человеческой крови — и эти взгляды, преподанные с кафедры заслуженным профессором, а затем и начальником Академии, имели самое пагубное влияние на формацию целого поколения офицеров Ген. Штаба — будущих «минотавров» мировой войны. Считая, что всякого рода техника ведет непременно к угашению духа, Драгомиров всей силой своего авторитета противился введению магазинного ружья и скорострельной пушки, которыми уже были перевооружены армии наших вероятных противников. Когда же, несмотря на все его противодействие, скорострельные орудия были введены, Драгомиров все-таки добился, чтобы они были без щитов, «способствующих робости». Результат — растерзанные трупы тюренческих и ляолянских артиллеристов, зря пролитая драгоценная русская кровь…
Принятую Драгомировым систему воспитания войск нельзя считать удачной. В бытность его начальником дивизии он развил инициативу частных начальников — батальонных и ротных командиров — до высокой степени совершенства. Став же командующим войсками, всячески подавлял инициативу подчиненных ему корпусных к-ров и начальников дивизий. Обратив свое внимание на индивидуальное воспитание солдата («святой серой скотинки»), Драгомиров совершенно проглядел офицера, более того, сознательно игнорировал офицера (его всегдашнее иронически-презрительное «гас-па-дин офицер!») нарочитым умалением, унижением офицерского авторитета, Драгомиров думал создать себе популярность как в солдатской среде, так и в обществе. Памятным остался его пресловутый приказ: «В войсках дерутся!» — незаслуженное оскорбление строевого офицерства… Впоследствии, болезненно переживая первую русскую смуту, он рекомендовал офицерам «корректность, выдержку и остро отточенную шашку». Заботься Драгомиров в свое время о поднятии офицерского авторитета, ему, пожалуй, не пришлось бы на склоне своих лет давать подобные советы.
Влияние Драгомирова было очень велико (и выходило даже за пределы Русской Армии). Служба в Штабе Киевского Округа послужила «трамплином» для карьеры многих деятелей, из коих далеко не все принесли счастье Русской Армии. Отсюда вышли: Сухомлинов, Рузский, Юрий Данилов, Бонч-Бруевич.
Преемником М.И. Драгомирова на посту Н-ка Академии был ген. Генрих Антонович Леер — крупнейшая военно-научная величина Русской Армии. Это был могучий ум, мыслитель, «смотревший на дело в целом», по-румянцовски. Леер явился защитником стратегии, столь недооцененной его предшественником. Его можно считать у нас в России отцом стратегии как науки. В этой области им разработано учение о главной операционной линии, строго осуждено понятие стратегического резерва («в стратегии резерв — явление преступное»).
К сожалению, Леер был совершенно не понят и не оценен в должной мере своими современниками. Он не покорил ни одной неприятельской крепости, и его поэтому считали «кабинетным теоретиком». Между тем, именно он всячески подчеркивал подчиненность теории, видел смысл науки в регулировании творчества. По его настоянию были введены полевые поездки офицеров Ген. Штаба, чрезвычайно расширившие их кругозор именно в практическую сторону. Стратегический глазомер Леера и его военное чутье рельефно выступают из его записки, представленной в конце 1876 г., где он предостерегал от посылки на войну с Турцией слишком незначительных сил и по частям и настаивал на введении сразу большого количества войск — «ибо лучше иметь слишком много войск, чем слишком мало». Эта записка ген. Леера по четкости стратегической мысли и синтезу изложения оставила далеко за собой все остальные и не была поэтому понята нашими военными бюрократами: гр. Милютин счел ее «недостаточно разработанной», ибо Леер, излагая самую суть дела, пренебрег мелочами, на которые в канцеляриях как раз и обращали главное внимание. Времена Леера можно считать блестящей эпохой Академии и русской военной науки вообще». Значительней фигурой был и Н-к Ген. Штаба ген. Обручев, с именем которого следует связать все сколько-нибудь положительные мероприятия по военной части в этот период: сооружение стратегических дорог, крепостей на Западной границе и, наконец, военная конвенция с Францией. Согласно этой концепции, в случае войны с державами Тройственного Союза Франция обязывалась выставить против Германии 1300000 чел., Россия — 700–800 тысяч, сохраняя за собой как выбор главного операционного направления, так и свободу действий в отношении остальной своей вооруженной силы. Существенным недостатком этой конвенции было то обстоятельство, что она, обязывая Россию непременной помощью Франции на случай германского нападения, совершенно умалчивала об аналогичных обязанностях Франции на случай нападения Германии на Россию. Это едва не оказалось роковым для обеих союзниц в 1914 г.
Неудачное возглавление Военного Ведомства ген. Банковским парализовало, однако, творческую работу отдельных деятелей. Его тяжелый и властный обскурантизм превратил эпоху, последовавшую за Турецкой войной, в эпоху застоя — и в этом отношении Ванновского можно смело сравнить с Паскевичем.
Лишенная «ариадниной нити» русская военная мысль пыталась проложить себе дорогу в этом тесном и запутанном лабиринте и в большинстве случаев выходила на ложный путь. Ярок был еще ореол бронзовых защитников Малахова Кургана, и к этой славе прибавилась свежая слава стойких шипкинских героев. Смысл войны стали видеть в том, чтобы «отбиваться», «отсиживаться», не столько наносить самим удары, сколько отражать удары неприятеля, предоставив тому инициативу. Смысл же боя полагали в непременном занятии позиции, на которой и отбиваться «до последнего патрона», предоставляя неприятелю «разбить себе лоб» об эту позицию. Пассивная стратегия влекла за собой пассивную тактику. Эти пассивные воззрения внешне не сказались особенно сильно в уставах, где чувствовалось драгомировское влияние, но оно крепко вкоренилось в подсознание большинства военачальников и командиров — в частности «новой формации» во главе с Куропаткиным. В неудаче наступательных наших действий под Плевной и турок Сулеймана у Шипки они видели убедительный довод к предпочтению оборонительно-выжидательного образа действий. Они не сознавали, однако, того, что в обоих этих случаях решающей была не столько сила обороны — пусть и геройской — сколько бездарная организация тактики (в частности у нас — слабость ударной части, при гипертрофии «резервов» и «заслонов», и путаница «отрядной системы»). При хорошем управлении 60 таборов Сулеймана обтекли бы и потопили 6 наших шипкинских батальонов, а командуй под Плевной не Зотов, а Скобелев — Осман распрощался бы со своей саблей еще 31 августа. Всякий раз, когда русская пехота имела впереди достойных ее командиров, а позади своевременную поддержку, она не знала неудавшихся атак. Все это, однако, не сознавалось. Религия — вернее ересь — «резервов» и «заслонов», вопреки стараниям Леера, вкоренилась прочно. «Отрядная система» вошла в плоть и в кровь — и мистика позиций, защищаемых на месте «до последней капли крови» завладела умами и сердцами большинства.
Другие пошли за Драгомировым, мужественные призывы которого звучали подобно трубе. Однако односторонняя и предвзятая эта доктрина вела при первой же (и неизбежной) осечке к потере веры в свои силы.
20-го октября 1894 года не стало Царя-Миротворца. Его наследнику — молодому Императору Николаю Второму было 26 лет. Он только что откомандовал батальоном в Преображенском полку, должен был вскоре получить генеральский чин и полк, но волей Божией вместо полка получил необъятную Российскую Империю…
Император Александр III не допускал разговоров о политике в семейном кругу и совершенно не посвятил в государственные дела Наследника, считая его пока слишком молодым и полагая, что для этого всегда найдется время. Николаю II пришлось одновременно управлять страной и учиться ее управлению, совершать ошибки — всегда неизбежные — и самому же их выправлять. Обращаться же за советом было не к кому. Александр III нес все на своих богатырских плечах— министры были лишь послушными исполнителями его предначертаний, неспособными к самостоятельному творчеству и неспособными иметь свое мнение. В «мужи совета» они не годились. Опоры же в среде своих близких родственников Государь не имел…
В бытность свою Наследником Престола молодой Государь получил основательную строевую подготовку, причем не только в Гвардии, но и в армейской пехоте. По желанию своего державного отца он служил младшим офицером в 65-м пех. Московском полку (первый случай постановки члена Царствующего Дома в строй армейской пехоты). Наблюдательный и чуткий Цесаревич ознакомился во всех подробностях с бытом войск и, став Императором Всероссийским, обратил все свое внимание на улучшение этого быта. Первым же его распоряжением упорядочено производство в обер-офицерских чинах, повышены оклады и пенсии, улучшено довольствие солдат. Он отменил прохождение церемониальным маршем, бегом, по опыту зная, как оно тяжело дается войскам.
Эту свою любовь и привязанность к войскам Император Николай Александрович сохранил до самой своей мученической кончины В военном отношении начало царствования Императора Николая II явилось продолжением эпохи Александра III. Совершенствовались отдельные мелочи на фоне общего застоя и рутины.
В конце 1879 г. Ванновского и Обручева сменили ген. Куропаткин на посту Военного Министра и ген. Сахаров на посту Н-ка Ген. штаба.
Алексей Николаевич Куропаткин был человеком большого ума и всесторонней образованности. Он пользовался отличной боевой репутацией и обладал выдающимися административными способностями. Это был подходящий кандидат на высшую военную административную должность.
Новый Н-к Ген. Штаба ген. Сахаров был заурядным деятелем бюрократической складки.
Вступив в отправление своих обязанностей в первый день 1898 г., ген. Куропаткин натолкнулся прежде всего на чрезвычайные затруднения, чинимые Военному Ведомству министром финансов, совершенно не считавшимся с нуждами Армии. По принятой тогда системе, кредиты испрашивались на пять лет вперед. Из 455 млн. руб. чрезвычайных кредитов на пятилетие 1899–1903 гг. (последняя смета, составленная ген. Ванновским), министром финансов было отпущено всего 160 млн. — третья часть.
Деятельность ген. Куропаткина направилась прежде всего к улучшению условий быта и службы строевого офицерства, устройству собраний, библиотек, заемных капиталов, открытию кадетских корпусов в крупных военных центрах. Мероприятия эти поглотили свыше половины отпущенных средств… В 1901 г. окружные юнкерские училища с годичным курсом были преобразованы в военные училища с двухлетним курсом, выпускавшие уже не подпрапорщиков, а подпоручиков. Этой важной реформой Куропаткин способствовал поднятию общего уровня офицерского корпуса, его большей однородности и пытался устранить разницу между «белой костью» и «черной»….
Огромный вред войскам в период от Турецкой до Японской войны принесла т. наз. «хозяйственность». Скудные отпуски кредитов Военному Ведомству, которому приходилось торговаться с Министром Финансов из-за каждого рубля, привели к тому, что у Российской Империи не находилось средств на содержание своей Армии. Войска были вынуждены сами себя содержать. Перевооружение войск магазинными ружьями в девяностых годах, двукратное перевооружение артиллерией в девяностых и начале девятисотых требовали больших расходов. Приходилось строить помещения, амуницию, одевать и довольствовать войска хозяйственным способом, «без расходов от казны».
Полковые хлебопекарни, полковые сапожные мастерские, швальни, шорни, столярные и плотничьи артели стали отнимать все силы войск и все внимание начальников. Офицеры превратились в артельщиков и каптенармусов — некому было посещать тактические занятия. Вся служба — в частности ротных командиров — стала заключаться во всевозможных экономических покупках, приемах, сортировках, браковании, проверках разных отчетностей, отпиской бесчисленных бумаг и бумажек… На милютинском канцелярском бумагопроизводстве привилась куропаткинская хозяйственность. Система «без расходов от казны» была заведена еще при Ванновском. Куропаткин — сам ревностный и убежденный «хозяйственник» — развил ее, доведя до геркулесовых столпов.
В Русской Армии конца XIX века «хозяйственность» заняла то место, которое в первую половину столетия занимал «фронт» — шагистика. Она проникала всю Армию сверху донизу. Во времена Аракчеева и Паскевича начальство умилялось «малиновым звоном» ружейных приемов, во времена Ванновского и Куропаткина — доброкачественностью сапожного товара, заготовленного без расходов от казны. Капитан, изобретший новый способ засолки капусты, приобретал почетную известность в дивизии, командир полка, у которого кашу варили пятнадцатью различными способами, аттестовался «выдающимся». Все помыслы и устремления были направлены на нестроевую часть.
Для проверки строевой части существовали инспекторские смотры. Взгляды и вкусы начальства бывали известны — равно как и дата приезда, — в крайнем случае отличное состояние нестроевой части должно было загладить впечатление от возможных строевых недочетов. Наконец, испытанием тактической подготовки войск должны были служить большие маневры. Они же всегда сходили «слава Богу благополучно».
Из всего этого отнюдь не следует бросать упрек в «очковтирательстве» строевому офицерству того времени. Все это были люди чести, преданные своему долгу. В тех ненормальных условиях просто нельзя было иначе служить…
Мукденский разгром — завершение всего куропаткинского полководчества, печальный его синтез.
Огромная доля ответственности лежит на Петербурге, оставившем Куропаткина шесть месяцев на посту, явно превышавшем его моральные силы и военные способности. Куропаткин подлежал отчислению уже после Ляоляна. На Шахэ он не выдержал переэкзаменовки, а после Сандепу сохранение Куропаткина на посту главнокомандующего было чревато более гибельными последствиями, чем поход к японцам новой армии Ноги.
По складу духа Куропаткин — яркий представитель материалистической школы, убежденный и последовательный материалист. Он совершенно лишен интуиции полководца, лишен чуткости, органически лишен способности чувствовать пульс боя. Святая святых военного дела закрыта для него — не могущий вместить не вмещает.
Со всем этим он заботливый начальник. Всю войну, в каких бы трудных условиях войска ни находились, они были одеты, обуты и накормлены. Но «не единым хлебом жив человек». Заботясь о желудках своих подчиненных, Куропаткин не обращал никакого внимания на их дух. Его неизменные приказы «атаковать, но без решимости», «с превосходными силами в бой не вступать», «в решительный бой отнюдь не ввязываться» — действовали удручающим образом, убивали в командирах желание схватиться с врагом и победить во что бы то ни стало. Волевой паралич Куропаткина сообщался войскам — в первую очередь войсковым начальникам. Ген. Куропаткин обладал лишь низшей из воинских добродетелей — личной храбростью. Храбрость может считаться достоинством лишь применительно к нижнему чину. От офицера, тем более от старшего начальника, требуется уже нечто гораздо большее. Офицер так же не смеет, быть храбрым, как не может не быть грамотным: это качество в нем подразумевается. Суворов формулировал это ясно, кратко и исчерпывающе: «рядовому — храбрость, офицеру — неустрашимость, генералу — мужество». И он с Наукой Побеждать вдохнул это мужество в сердца Багратиона, Кутузова, Каменского 2-го — взращенной им орлиной стае. Но армия Милютина не знала Науки Побеждать, и громадному большинству ее старших начальников, Куропаткину в том числе (и больше, чем другим), не хватало «мужества» в суворовском понятии этого слова. Отличный администратор, ген. Куропаткин совершенно не был полководцем и сознавал это. Отсюда его неуверенность в себе.
Отсутствие интуиции имело следствием то, что Куропаткин принял в ведении стратегических операций в Манчжурии тактический масштаб туркестанских походов. Он забывал о корпусах, интересуясь батальонами, упускал общее, увлекаясь частным, не умел отличать главного от второстепенного. Постоянно вмешиваясь по всякий пустякам в распоряжения своих подчиненных, Куропаткин распоряжался отдельными батальонами через головы войсковых начальников, передвигал охотничьи команды, орудия, разменивался на мелочи и ничего не замечал за этими мелочами. То же отсутствие интуиции и объясняет его поистине болезненную страсть к отрядной импровизации. Отрядами можно было воевать со среднеазиатскими ханами, а отнюдь не с могущественной державой. В Мукденском сражении, напр., отряд ген. фон дер Лауница состоял из 53 батальонов, надерганных Куропаткиным из состава 43 различных полков 16-ти дивизий 11-ти корпусов всех трех манчжурских армий! Дальше идти было некуда. И этот один невероятный пример характеризует всю систему куропаткинского управления войсками.
Русская Армия расплачивалась своей благородной кровью за неудачную политику своей страны.
Политически мы сделали второй шаг, не сделав первого. Не было смысла захватывать чужие земли, когда свои собственные оставались втуне. Мы набросились на каменистый Ляодун, пренебрегая богатейшей Камчаткой. Мы затратили огромные деньги на оборудование китайской территории и оставили в запустении искони русский край непочатых сил от Урала до Берингова моря. Имея богатейший в мире Кузнецкий угольный бассейн, мы тронули его и стали разрабатывать за тридевять земель в чужой стране Янтайские копи. Имея лучшую стоянку на Тихом океане — Петропавловск — мы зачем-то пошли в порт-артурскую мышеловку… И даже в нашей непоследовательной политике мы не сумели быть последовательными: взяв китайские земли, мы не подумали прежде всего их укрепить, принесли Порт-Артур в жертву Дальнему. Сделав второй шаг без первого, мы поспешили сделать четвертый без третьего.
Когда плоха Политика, то плоха и та ее ветвь, что именуется Стратегией. На плохом фундаменте нельзя построить прочнее здание. Основным пороком нашей стратегии явилось странное, ничем не оправдываемое решение командовавшего Манчжурской Армией и его ген. квартирмейстера «повторить 1812 год». Куропаткин и Харкевич с самого начала решили отступать в глубь страны. Они не чувствовали разницы между 1812 годом и 1904, между Россией и Манчжурией — и серьезно намеревались провести Отечественную войну на китайской земле. Взяв внешние формы кампании 1812 г. — отступление, — они не потрудились вникнуть в их смысл. Отступление 1812 года велось к сердцу России, на родной земле, среди восставшего на чужеземного завоевателя русского народа. Русские армии в июле 1812 года были вдвое слабее Наполеона. Отступательный маневр Барклая был единственно возможным средством измотать неприятеля, занять более сосредоточенное расположение и, главное, соединиться с Багратионом. Совершенно иначе обстояло дело в апреле 1904 года. Против трех высадившихся в Корее японских дивизий Куропаткин мог двинуть семь отличных сибирских дивизий стрелков. Положение не имело ничего общего с таковым же 1812 года — двойное превосходство в силах оказалось как раз у нас. Куропаткин и Харкевич полагали, что достаточно применить внешний «шаблон» кампании 1812 года, чтоб получить победу подобно одержанной в Отечественную войну при любой политической и стратегической обстановке. Они последовали примеру тех бухарских «батырей», которые увидев издали, как русские солдаты после переправы вытряхивают воду из голенищ, и не поняв, в чем дело, становились на руки и трясли ногами, думая, что постигли весь секрет русской тактики. «Шаблон» Отечественной войны в обстановке 1904 года был по меньшей мере столь же бессмыслен…
В эти тяжелые годы сотни русских офицеров и солдат, тысячи стражников, жандармов и полицейских запечатлели своей кровью и страданиями верность Царю и преданность Родине, которую уже зацепил было крылом красный дракон. Воспитанные в великой школе Русской Армии, они ясным своим взором видели то, чего не дано было видеть ослепленной русской общественности. Одинокие на геройском своем посту, эти люди спасали свою страну, свой народ, спасали тем самым и озлобленную общественность — спасали ее физически — и за это не получали иной благодарности, как эпитеты «палачей народа», «кровопийц» и «нагаечников».
Громкими и негодующими протестами встречала русская общественность смертные приговоры, выносившиеся военно-полевыми судами террористам, экспроприаторам и захваченным с оружием в руках боевикам. «Не могу молчать!» Льва Толстого прогремело на всю Россию. Считая своим отечеством вселенную, русская передовая общественность не дорожила своей государственностью, более того — ненавидела ее, и всю свою страстную ненависть переносила на защитников этой Государственности — «на палачей народа», ставивших интересы своей страны выше своих личных. Этого последнего чувства русская радикальная интеллигенция, воспитанная на эгоизме и партийности, оказалась органически неспособной воспринять. Чрезвычайно высоко расценивая себя, она с презрением и ненавистью относилась ко всем, не разделявшим ее партийной окраски, — в отношении этих все было дозволено, их кровь можно было проливать в любом количестве. Десяток казненных террористов были «светлыми личностями». Тысяча же мужчин, женщин и детей, разорванных их бомбами, никакой человеческой ценности в ее просвещенных глазах не представляла. В лучшем случае, это была только «чернь», как передовая интеллигенция неукоснительно называла русский народ всякий раз, когда он не разделял ее взглядов. 9 января 1905 года было убито и ранено тридцать манифестантов — и этот день был наименован «кровавым воскресеньем». В февральские и мартовские дни 1917 г. было растерзано пять тысяч — и революция была наименована «бескровной». Ни арифметика, ни логика не помогут нам разобраться в этих эпитетах, но мы прекрасно их поймем, когда увидим, что кровь в этих случаях была разная: «эта» кровь была священна, «ту» можно было проливать, как воду…
В годы, предшествовавшие взрыву 1905 г., а особенно в смутный период 1905–07, революционерами было затрачено много усилий на пропаганду в Армии и Флоте: подбрасывались прокламации, организовывались «ячейки». Усилия эти лишь в немногих случаях увенчались успехом…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий