Русская армия при Александре I и Николае I

Царствование Императора Павла не принесло счастья Русской Армии. Вахтпарадным эспонтоном наша армия была совращена с пути своего нормального самобытного развития: пути, по которому вели ее Петр I, Румянцов и Суворов, и направлена на путь слепого подражания западноевропейским образцам…
Духовные начала уступили место рационалистическим. Национальные традиции и национальная доктрина — преклонению перед иностранщиной…
Петровский дуб был срублен. Вместо него на русскую почву пересажена потсдамская осина, и эту осину велено считать лучше дуба… Но не все дубовые ростки были вырваны, их сохранилось несколько в тени кавказских утесов. Не скоро про них вспомнили и не сразу решились вновь посадить их на место постылой немецкой осины. И целое столетие, а то и больше, русская военная мысль находилась под гнетом «идейного фухтеля» — заграничных, главным образом, прусско-немецких доктрин.
Русская военная доктрина — цельная и гениальная в своей простоте — была оставлена. Мы покинули добровольно наше место — первое место в ряду европейских военных учений, чтобы стать на последнее малопочетное место прусских подголосков, каких-то под-пруссаков…
С павловских вахтпарадов Русская Армия пошла тернистым путем, через вейротеровскую диспозицию, пфулевскую стратегию и реадовскую неразбериху — к севастопольской Голгофе…
Российской, русской политики в царствование Императора Александра I, можно сказать, не существует. Есть политика европейская (сто лет спустя сказали бы «пан-европейская»), есть политика вселенной — политика Священного Союза. И есть «русская политика» иностранных кабинетов, использующих для своих корыстных целей Россию и ее Царя искусной работой доверенных лиц, имеющих на Государя неограниченное влияние (таковы, например, Поццо ди Борго и Мишо де Боретур — два удивительных генерал-адъютанта, заправлявших русской политикой, но за долговременное свое генерал-адъютантство не выучившихся ни одному русскому слову).
Здесь можно проследить четыре фазы:
Первая — эпоха преимущественно английского влияния. Это — «дней Александровых прекрасное начало». Молодой Государь не прочь помечтать в кругу интимных друзей о «прожектах конституции российской». Англия — идеал и покровительница всякого либерализма, в том числе русского. Во главе английского правительства Питт-младший — великий сын великого отца, смертельный враг Франции вообще и Бонапарта в частности. Им пускается прекрасная идея освобождения Европы от тирании Наполеона (финансовую сторону Англия берет на себя). Результат — война с Францией — вторая французская война… Английской крови пролито, правда, немного, зато русская льется рекой при Аустерлице и Пултуске, Эйлау и Фридланде.
За Фридландом следует Тильзит, открывающий вторую эпоху — эпоху французского влияния. Гений Наполеона производит глубокое впечатление на Александра… Тильзитский банкет, георгиевские кресты на груди французских гренадер… Эрфуртское свидание — Император Запада, Император Востока… У России развязаны руки на Дунае, где она ведет войну с Турцией, Наполеон же получает свободу действий в Испании, Россия безоглядочно присоединяется к континентальной системе, не обдумав всех последствий этого шага.

Наполеон отбыл в Испанию. В гениальной прусской голове Штейна созрел тем временем план освобождения Германии от ига Наполеона, план, основанный на русской крови… От Берлина до Петербурга ближе, чем от Мадрида до Петербурга. Прусское влияние начинает вытеснять французское. Штейн и Пфуль повели дело искусно, ловко представив русскому Императору все величие подвига «спасения царей и их народов». Одновременно их сообщники натравливали на Россию Наполеона, всячески инсинуируя несоблюдение Россией континентального договора, затрагивая больное место Наполеона, его ненависть к главному своему врагу — Англии. Отношение между эрфуртскими союзниками окончательно испортились, и пустячного повода (искусно раздутого стараниями немецких доброжелателей) оказалось достаточно для вовлечения Наполеона и Александра в жестокую трехлетнюю войну, обескровившую и разорившую их страны — но оказавшуюся до чрезвычайности прибыльной (как на то рассчитывали зачинщики) для Германии вообще и для Пруссии в частности.
Используя до конца слабые стороны Александра I — страсть к позе и мистицизм, — иностранные кабинеты тонкой лестью заставили его уверовать в свой мессианизм и через своих доверенных людей внушили ему идею Священного Союза, превратившегося затем в их искусных руках в Священный Союз Европы против России. Современная тем печальным событиям гравюра изображает «клятву трех монархов на гробе Фридриха Великого в вечной дружбе». Клятву, за которую ужасной ценой заплатили четыре русских поколения. На Венском конгрессе от России отбирается Галиция, незадолго до того ею полученная, а в обмен дается герцогство Варшавское, чем предусмотрительно, к вящей славе германизма, в состав России вводится враждебный ей польский элемент. В этот четвертый период русская политика направляется по указке Меттерниха.
Русская армия в первую половину царствования Александра I. Вступив на престол в памятное утро 11-го марта 1801 года, молодой Император в первом своем манифесте изъявил волю идти по стопам своей великой бабки.
На армии это, однако, не отразилось. Армия Александра I явилась прямым продолжением армии Императора Павла. Доктрина, уклад жизни, система обучения, «шагистика» и увлечение мелочами службы остались те же. Внешний вид войск изменился. Екатерининская форма, простая и удобная, правда, не была возвращена, но упразднена павловская косметика — букли и пудра. Косы на первых порах сохранились, но размер их был укорочен. Были введены темно-зеленые, очень короткие и очень узкие мундиры с большими стоячими воротниками, оставлены штиблеты и белые панталоны и введены погоны различного (по полкам) цвета. В 1803 г. треуголки заменены высокими кожаными киверами, а в 1806 г. совершенно упразднены косы. Русская Армия окончательно приняла тот вид, который всем нам так хорошо известен по батальным картинам последовавшей затем славной для нее эпохи…
Графа Аракчеева, по справедливости, можно назвать создателем современной русской артиллерии. Она — плод его трудов, двадцатилетней упорной планомерной продуманной работы как теоретической, так и практической. С этих времен у нас завелся тот артиллерийский дух, установились те артиллерийские традиции, носители которых на всех полях Европы отстояли за русской артиллерией место, указанное ей суровым гатчинцем, — первое в мире. Из многотрудной аракчеевской школы вылетели орлы наполеоновских войн — Ермолов, Яшвиль, Никитин, Костенецкий, Железнов — все те, кто «вели в атаку передки и гнали банником полки» на полях Шенграбена, Пултуска, Эйлау и Бородина!..
В бытность Аракчеева военным министром в 1809 г. введено отдание чести (причем салют первоначально производился левой рукой) и вообще приняты строгие меры к упрочению субординации и дисциплины в войсках, в частности, в офицерской среде, сильно было распустившейся после смерти Императора Павла 1..
В 1810 г., в бытность военным министром Барклая де Толли, учреждены постоянные «пехотные корпуса», которых положено сперва иметь шесть (сформировано пять: I–IV и VI). В эти корпуса вошла лишь часть всех дивизий (по 2 д-ии на к-с), а именно стоявшие на западной границе. В 1811 г. в предвидении решительной борьбы с Наполеоном сформировано еще 4 пех. и 6 кав. дивизий, так что к 1812 г. число первых доведено до 30, вторых до 11. В действующей армии образовано 8 пех. и 5 кав. корпусов. В 1812 г. из рекрут, запасных войск и ополчения сформировано еще 18 пех. и 8 кав. дивизий, предназначенных для пополнения убыли и полностью израсходованных в эту кампанию.
В заграничный поход 1813 г. сформирован Гвардейский корпус, а в 1814 г. — Гренадерский. По возвращении из-за границы вооруженные силы России в 1816 г. составили 33 пех. и 17 кав. дивизии. Помимо имевшихся десяти пехотных корпусов (Гвардейский, Гренадерский, I–VIII армейские), было образовано два отдельных корпуса на окраинах — Грузинский и Финляндский. Каждый корпус состоял в принципе из 3 пех., 1 кав. и 1 арт. дивизий.
Большие перемены произошли в центральном управлении. В 1802 г. упразднены коллегии и учреждены министерства. Военная коллегия сменилась «министерством военно-сухопутных сил», ставшим именоваться с 1812 г. военным министерством. Министерство это разделялось на семь департаментов, сменивших прежние «экспедиции» — инспекторский (ведавший строевой частью), артиллерийский, инженерный, провиантский, комиссариатский (административная часть), медицинский и аудиторский (военно-судебный). Первым военным министром был ген. Вязьмитинов. В бытность министром гр. Аракчеева (1808–1810) значительно сокращена переписка и упрощено делопроизводство. В 1810 г. официально введена очередная система, выработанная «эмпирически» самим населением и давно применявшаяся на практике. Семьи подлежащих призыву вносились в «очередь» по порядку числа работников в семье. Одна семья не могла давать более одного рекрута в наборе и более трех рекрутов вообще, единственные сыновья освобождались совсем. При наборе в первую очередь брали холостых либо бездетных, старших братьев предпочтительнее младшим.
Весною 1812 года было выработано «Положение об управлении большою действующею армией» — самый важный из военных статутов России после «Устава Воинского» 1716 г. Оно стало основой для всех последующих наших Положений о полевом управлении войск. Одним из существенных его нововведений было подчинение штабов и администраций строевым начальникам, чем устранялось одно из главных неудобств нашей военной системы…
В 1815 г. положено начало жандармерии путем обращения Борисоглебского драгунского полка в семь полевых жандармских эскадронов.
Армия перевооружена в 1810–11 гг. новыми 7-линейными ружьями, длиннее и тяжелее прежних мушкетов (весом 18 фунтов без штыка), но лучших баллистических качеств. На стрельбу выдавалось по шесть патронов в год, что было очень немного 1. Впрочем, в те времена Русская Армия стреляла не на полигонах и стрельбищах, а на полях сражения — и стреляла, по отзывам врагов, хорошо.
Из всех сыновей Императора Павла Александр I в наиболее сильной степени унаследовал «гатчинские традиции» и страсть к муштре. Плацпарадная выучка войск в его царствование была доведена до неслыханного совершенства. В кампанию 1805 г. весь поход — от Петербурга до Аустерлица — Гвардия прошла в ногу.
Копирование пруссачины сказывалось в области не только строевой, но и в научной (особенно яркий пример — пфулевщина). В этом отношении царствование Императора Александра I — после некоторых начальных колебаний — явилось продолжением Павловской эпохи. Сын Императора Павла оказался сильнее внука Екатерины..
Непрерывные войны с 1805 по 1815 г., зачастую две и три войны, веденные одновременно на различных театрах, требовали от России небывалого еще со времен Великой Северной войны напряжения, рекрутские наборы производились ежегодно. В 1805 г. в полевой армии числилось 340000 чел., не считая 100000 гарнизонных и 110000 казаков, различных войск. В 1806 г. пришлось прибегнуть к призыву ополчения, мере, не принимавшейся с нашествия Карла ХII — (призвано было 110000 государственных крестьян). В 1809 г. в Армии считалось 733000 чел.
За этот десятилетний период было поставлено не менее 800000 рекрут, не считая 300000 ополчения Двенадцатого Года. Можно считать, что под ружьем постоянно либо на время — в первую половину царствования Императора Александра I находилось не менее 1500000 чел, с казаками и ополчением (что составит 4 проц. 40 миллионного населения страны). Из этого числа погибло не менее 800000 человек — одна война с Наполеоном 1812–14 гг. обошлась России в 600000 жизней… Если к этому прибавить восемь разоренных французским нашествием губерний, сожженную Первопрестольную, громадные материальные убытки и денежные затраты на развитие вооруженной силы и ведение десятилетних войн, то получится ясная картина того огромного напряжения, что потребовалось в те грозные времена от России, столь блестяще эти испытания выдержавшей.
Подвиги русских войск, прославившие царствование Императора Александра Павловича, не остались без вознаграждения. Шенграбенское дело имело следствием введение георгиевских знамен и штандартов. Первыми полками, удостоившимися этого отличия, были Киевский гренадерский, Черниговский драгунский и Павлоградский гусарский…
Прославленный Кульневым Гродненский гусарский полк наименован Клястицким в память боя, где во главе его не стало этого русского Баярда. После Клястицкого лишь два полка получили имена за боевые отличия: за отличие при взятии Эривани 7-й карабинерный полк наименован в 1827 г. Эриванским, а за отличие в Польскую войну 1831 г. Л. Гв. Драгунский полк назван Конно-Гренадерским…
«Войну 1812 года мы вели за чуждые нам интересы, — пишет автор «России и Европы» Н.Я. Данилевский, — война эта была величайшею дипломатическою ошибкою, превращенной русским народом в великое народное торжество». Совершив капитальную ошибку своего царствования — разрыв с Наполеоном, — Император Александр в дальнейшем действовал безупречно. Он отстоял честь и достоинство России — и в тот великий Двенадцатый год оказался воистину Благословенным.
Это свое имя Благословенного Александр I мог бы сохранить и в сердцах грядущих поколений, если бы возвысился душой до награждения своего верного народа за совершенный им необыкновенный подвиг. Он этого не сделал — и имя Благословенного за ним не удержалось… Реформа 1861 года опоздала на полстолетия — промежуток между нею и нашествием 1914 года, нашествием, породившим катастрофу 1917-го, — оказался слишком невеликим для воспитания сыновей рабов. И если бы тот рождественский манифест, провозгласив освобождение России от двадесяти язык, возвестил освобождение от рабства двадцати пяти миллионов верных сынов России, то вифлеемская звезда засияла бы над ликующей страной. В том великом нравственном подъеме наша Родина обрела бы неисчерпаемые силы для преодоления всех грядущих невзгод и лжеучений… Но Бог судил иначе.
Война эта была войной народной. Вооруженные народы Европы столкнулись здесь с вооружившимся русским народом. Главный интерес этого столкновения в том, что здесь на русской стороне оказались все выгоды, на французской же все невыгоды системы «полчищ».
С русской стороны мы видим в Отечественную войну сочетание двух элементов: сравнительно небольшой постоянной армии — армии профессионалов и «вооруженного народа» (партизаны и ополчения), опирающегося на эту армию. Иными словами, в 1812 году русские «стихийно» осуществили то, до чего немецкий ум (в лице ген. фон Зеекта) додумался лишь сто с лишним лет спустя. И в этом отношении — как вообще во всех решительно отраслях военного дела — мы, Русские, идем далеко впереди… Если бы мы могли сознать всю мощь нашего военного гения!
Профессиональная армия и вооружившийся народ блестяще поделили между собою работу, как бы дополняя друг друга. Однако главное значение имела, конечно, армия. Предположим, что в Бородинском сражении Наполеону удалось уничтожить Русскую Армию. Государь остался бы тогда непреклонен. Москва была бы сожжена, народное восстание вспыхнуло бы и в этом случае. Но никого не было бы в Тарутинском лагере и некому было бы заступить завоевателю дороги при Малоярославце… Наполеон смог бы расположить свою армию на зимние квартиры где-нибудь в Калужской либо Орловской губернии (терпя, разумеется, большой ущерб от партизан) — и весною 1813 г. возобновить военные действия, опираясь на неисчерпаемые ресурсы подвластной ему Европы. Армия Наполеона являет собою другой вид «вооруженного народа», разнообразную массу людей, в общем служащих непродолжительное время. Это прототип «массовых армий» Великой войны. В боевом отношении противники равноценны, но в военном — воинском — отношении на стороне Русской Армии профессионалов громадное преимущество. Находись эта армия в положении «двадесяти язык», она никогда не допустила бы того упадка дисциплины, что привел тех к гибели.
Русская стратегия, как только ей удалось освободиться от тлетворного влияния пфулевщины, — образцова как в добородинский период при Барклае, так и в послебородинский при Кутузове. Единственное темное пятно, единственная ошибка нашей стратегии — это Бородино. Но Кутузов так же не ответственен за Бородино, как не ответственен и за Аустерлиц. Этого сражения он не желал, понимая его бесцельность и риск, — оно было ему навязано, 60000 жизней было принесено в жертву Молоху общественного мнения.
Бородинское сражение оказалось преждевременным. С ним поторопились на два месяца. Его следовало дать не в конце августа, а в конце октября, когда французская армия была в достаточной степени подточена изнутри. Имей Кутузов тогда в строю те десятки тысяч, что погибли бесцельно в бородинском бою, будь жив Багратион — генеральное сражение было бы дано где-нибудь под Вязьмой — и тогда не ушел бы ни один француз, а Наполеон отдал бы свою шпагу Платову…
Кутузова обвиняют в слишком осторожном образе действий, в том, что он «выпустил» Наполеона. Эти упреки неосновательны. Наполеона выпустил не Кутузов, а Чичагов (место которому было на мостике флагманского корабля, а не во главе отдельной армии). Кутузов действовал в духе плана войны — он загонял зверя в расставленные тому сети. Сети эти оказались расставленными неискусно, командовавший армией моряк заснул на вахте… К событиям на Березине Кутузов совершенно не причастен. Он мог бы дать генеральное сражение с громадными шансами на успех при Малоярославце. Он мог бы добить разгромленную под Красным армию Наполеона так же, как мог бы взять за год до того штурмом слободзейский ретраншамент великого визиря… К чему было проливать русскую кровь, драгоценную русскую кровь — уже и так зря растраченную в бородинском побоище, — когда жребий врага так ясно был начертан на снегу пустынной смоленской дороги?
Если стратегия Наполеона — стратегия Аннибала, то Кутузов — Фабий. Как никто умеет он заставить работать на себя и время, и обстоятельства, и даже самого врага. И он помнит своего учителя: «Последнюю кампанию, — говаривал Суворов, — неприятель потерял счетных семьдесят пять тысяч, чуть не сто, а мы одной тысячи не потеряли. Вот это называется вести войну, братцы! Господа офицеры, какой восторг!»… И Петр узнал бы в старом екатерининском орле птенца своего гнезда и поздравил бы его со знатною викторией, малою кровью одержанною. Кутузов был последним гуманистом великого века — и после него надолго «стратегия минотавра» сделалась основным типом русского полководчества.
Громадное большинство русских военачальников оказалось на высоте тех геройских задач, которые им приходилось решать. Барклай сберег армию в самый критический период войны. Багратион совершил блистательный марш от Несвижа до Смоленска, получил здесь право на звание полководца, смерть же его явилась жесточайшей утратой в армии. Витгенштейн под Клятицами и Полоцком успешно держал экзамен на самостоятельного командующего армией. Ермолов, Милорадович и Дохтуров блестяще подтвердили старую и славную репутацию. Обратили на себя внимание Раевский, Паскевич, Неверовский, Остерман. Громкую славу себе и всему казачеству стяжал «вихорь-атаман» Платов. Такой яркой плеяды вождей и командиров с тех пор Россия больше не имела…
Неудачно себя проявили Чичагов и Беннигсен (доказавший лишний раз, при Тарутине, что он отличный составитель планов и совершенно слабый их выполнитель)…
Действия французов, по большей части, очень неудачны. Иероним вестфальский плачевен. Даву, показавший (хоть и тщетно) замечательный глазомер накануне Бородина и после Малоярославца, в начале кампании действовал очень слабо (Салтановка). Да и сам Наполеон был как будто уже не тот. Ни один его план не удался, не оправдался ни один его расчет — как политический, так и стратегический. Занятием Москвы Россию на мир он не склонил. Разбить обе русские армии порознь, как австрийцев в Италии и пруссаков под Иеной и Ауэрштедтом, ему не удалось. Не удалось и поймать их в мешок у Смоленска, благодаря глазомеру Барклая, героизму Неверовского и упорству Дохтурова. Не удалось добить Русскую Армию после Бородина, благодаря мужественному решению Кутузова пожертвовать Москвой без боя. Отступление же в направлении «кратчайшем геометрически» привело к небывалой катастрофе. В утро Бородина светило «солнце Аустерлица», но освещало оно совсем не тактику Аустерлица…
Наполеон разбросал свои силы. Он оставил в Польше корпуса Виктора и Ожеро, отправил Макдональда в бесцельный курляндский поход, держал корпус Ренье при армии Шварценберга, усилил Удино под Полоцком еще корпусом Сен Сира. Всех этих сил ему недоставало под Бородиным, где ему надлежало победить во что бы то ни стало.
А главная ошибка повелителя Европы — ошибка психологическая. Он не знал России, а еще менее Россиян. Едва ли не самым трагическим моментом его необыкновенной жизни было напрасное ожидание «бояр» на московской заставе. Он никогда ничего не слыхал про Ослябю и Пересвета, Пожарского и Минина, Гермогена и Сусанина. И если бы ему суждено было постичь гений породившего их народа — то нога его не ступила бы на русскую землю…
Заграничный поход Русской Армии от Тарутина на Париж — с Оки на Сену — неоднократно осуждался многими историками и публицистами, рассматривавшими его в свете тех несчастий, что причинила России впоследствии освобожденная ею тогда Германия.
Война Александра с Наполеоном была, конечно, роковой ошибкой. Хижина на острове Святой Елены для одного, подвал Ипатьевского дома в Екатеринбурге для правнучатого племянника другого — явились результатом войны 1812, 1813 и 1814 годов — результатом в первом случае непосредственным, во втором — косвенным.
Но непоправимое уже свершилось в 1811 году. Весною 1812 жребий уже был брошен. И в тот, навсегда торжественный момент, когда русские войска на льду Немана служили благодарственный молебен за избавление Родины от «двадесяти язык», было уже поздно идти вспять. «Недорубленный лес» грозил вырасти. Наполеон, шаткий престол которого, подобно престолу всякого завоевателя, держался лишь непрерывными победами, никогда не смог бы примириться с разгромом 1812 года. Через год или два он вновь собрал бы войска подвластной ему Европы и снова бы повторил нашествие — причем, конечно, постарался бы избежать прежних ошибок.
Это знал Император Александр Павлович — и это чувствовал последний рядовой его славного войска. Поход за границу был настоятельной государственной необходимостью. Мистицизм Императора, видевшего себя в ореоле спасителя Европы и рода человеческого, лишь довершал эти государственные соображения.
Армия Александра Благословенного. «Совершена война, для свободы народов и царей подъятая. Победа, сопровождая знамена ваши, водрузила их в стенах Парижа. При самых вратах его ударил гром ваш. Побежденный неприятель протягивает руку к примирению! Нет мщения! Нет вражды! Вы даровали ему мир, залог мира во вселенной! Храбрые воины, вам, первым виновникам успеха, принадлежит слава. Вы снискали право на благодарность отечества — именем отечества ее объявляю».
Так гласил приказ, отданный Императором Александром Павловичем своей победоносной армии в завоеванном Париже, в Духов день 1814 года. Он возвещал окончание славного пути с Оки на Сену — пути, где вехами служили Тарутино и Красный, Кацбах и Лейпциг, Ла Ротьер и Фер Шампенуаз. Войска оставались недолго в неприятельской столице, столь восторженно их встретившей. Желая привлечь к себе сердца недавних врагов, Император Александр уже в мае повелел начать эвакуацию парижского района и отвод войск в восточные французские провинции и на Рейн (1-я Гв. дивизия была перевезена из Шербурга в Петербург морем). Государь всячески щадил самолюбие побежденных, но при этом, увы, слишком часто приносил ему в жертву самолюбие своих войск. Благодаря этому победители не раз чувствовали себя в Париже как бы побежденными — и пребывание их в столице Франции мало у кого из них оставило приятные воспоминания. В июне Александр I отбыл в Россию, а осенью отправился в Вену, где заседала мирная конференция — тот Венский Конгресс, что на целое столетие предопределил судьбу Европы.
В характере Государя по окончании заграничного похода стала наблюдаться разительная перемена. Прежняя застенчивость и нерешительность сменились твердостью и резкостью, усилилась подозрительность и недоверие к окружающим. Ему нужны были уже не советники, а лишь слепые исполнители. Мистицизм (всегда бывший у него сильно развитым) окончательно завладел им. Он пришел к заключению, что Промысел Божий предначертал ему осуществить на земле братство народов посредством братства их монархов — некую всемирную теократическую монархию, «монархический интернационал» 1. Идеи эти привели к заключению Священного Союза.
Работы Венского Конгресса были в марте 1815 г. внезапно прерваны известием о возвращении «Буонапарта» (как его опять стали называть) с о. Эльбы. Вооруженным силам коалиции был объявлен поход. Численность их простиралась до 650000 (из коих 167000 русских).
Решительные действия в эту «Кампанию Ста Дней» произошли в Бельгии. Вечером 6-го июня при Ватерлоо решилась судьба Наполеона. 10-го он отрекся от престола и 21-го армии Блюхера и Веллингтона вступили в Париж.
Русская армия Барклая де Толли (225000 чел. с союзными контингентами), собранная на среднем Рейне, в последних числах мая двинулась в Лотарингию и Шампань. Отделив осадные к-са под Мец (где встречено упорное сопротивление) и Бельфор, главные силы, при которых находились и союзные монархи, двинулись долиною Марны. Единственным сколько-нибудь крупным делом этой кампании был штурм Шалона 12-го июня отрядом Чернышева, захватившим при этом 6 орудий. Узнав о капитуляции Парижа, Император Александр остановил дальнейшее наступление и расположил армию на квартиры в Шампани. Весь поход он распоряжался лично, сведя роль Барклая к передаче своих распоряжений. С каждым днем он становился все более резким, все более требовательным по службе, все менее справедливым к войскам и их начальникам.
29-го июля 1815 г. Русской Армии привелось вторично вступить в Париж. Этим мероприятием Александр спас французскую столицу от грозившей ей беды: Блюхер со своими свирепыми ордами собрался было разгромить и разграбить беззащитный город. Оккупация эта длилась всего месяц, и за время ее случилось одно на вид незначительное происшествие, имевшее, однако, для Русской Армии самые печальные последствия и определившее на сорок лет весь уклад ее жизни.
Как-то, проезжая Елисейскими Полями, Император Александр увидел фельдмаршала Веллингтона, лично производившего учение двенадцати новобранцам. Это явилось как бы откровением для Государя: «Веллингтон открыл мне глаза, — сказал он, — в мирное время необходимо заниматься мелочами службы!» 1
И с этого дня началось сорокалетнее увлечение «мелочами службы», доведшее Россию до Севастополя… Еще в Париже начались ежедневные разводы и учения, утомительные (особенно после только что окончившегося похода) парады и еще более утомительные репетиции парадов.
В конце августа 1815 года вся русская армия во Франции, готовившаяся к обратному походу, была собрана в Шампани на равнине у Вертю. И тут, 28 августа, Император Александр Павлович показал ее во всем ее величии и блеске своим союзникам и недавним противникам. На смотре участвовало 150000 чел. и 600 орудий. Зрелище шедших разом в ногу 132 батальонов, причем из 107000 пехотинцев не один не сбился с ноги, вызвало изумление и восторг иностранцев.
К зиме 1815–16 гг. союзные армии были выведены из Франции, где осталось, однако, 150000 оккупационных войск. В состав этой оккупационной армии вошли и две русские д-ии (27000 при 84 орд.), составившие сводный корпус гр. Воронцова.
Никогда еще Россия не имела лучшей армии, чем та, что, разгромив Европу, привела ее же в восхищение и в трепет на полях Верно. Для войск Ермолова, Дохтурова, Раевского, Дениса Давыдова и Платова не существовало невозможного. До небес вознесли эти полки славу русского оружия в Европе и высоко стоял престиж их на Родине. Молодые тайные советники с легким сердцем меняли титул превосходительства на чин армейского майора либо подполковника, статс-секретарству предпочитали роту или эскадрон и в куске французского свинца, полученного во главе этой роты или эскадрона, видели более достойное завершение службы Царю и Отечеству, нежели в министерских портфелях и креслах Государственного Совета. Все, что было в России горячего сердцем и чистого душою, одело мундир в великий Двенадцатый Год — и большинство не собиралось с этим мундиром расставаться по окончании военной грозы.
Тактически армия, имевшая непрерывный десятилетний боевой опыт — и какой опыт, — стояла на недосягаемой высоте. Наполеоновские уроки заставили вспомнить Суворовскую науку. Весь этот ценный, так дорого доставшийся опыт, надо было бережно сохранить, с благоговением разработать и передать грядущим поколениям.
К сожалению, этого сделано не было. Император Александр не чувствовал мощи священного огня, обуревавшего его славную армию, — он видел плохое равнение взводов. Он не замечал тактического совершенства этой армии — он видел только недостаточно набеленный этишкет замкового унтер-офицера. И с грустью констатировал, насколько походы и сражения «испортили» его армию, отвлеченную на десять лет от своего прямого и единственного назначения — церемониального марша — такими посторонними делами, как войны — пусть и победоносные. Такие войска стыдно вывести на Царицын Луг, их надо переучить и, главное, подтянуть. Подтягивать, к счастью, есть кому. Гатчинский дух еще не угас!..
Возвращавшиеся в Россию победоносные полки и не подозревали вначале об уготованной им участи. Население встретило их с энтузиазмом, войска разошлись по квартирам — и тут скоро все походные лишения показались райским блаженством.
«Гатчина» воскресла. И новая «Гатчина» далеко оставила за собой старую. А современники стали проклинать «аракчеевщину», подобно тому, как их прадеды кляли «бироновщину».
Ни одни человек не был ненавидим современниками и потомством в такой степени, как граф Алексей Андреевич Аракчеев. И ни один деятель Русской Истории до 1917 года не оставил по себе более одиозной памяти, чем этот суровый и непреклонный выполнитель воли своего Государя. Перед оклеветанной памятью этого крупного и непонятного военного деятеля русский историк вообще, а военный в частности, еще в долгу.
Одинокий в семье, которой собственно у него и не было, одинокий в обществе, где все его ненавидели предвзятой ненавистью, Аракчеев имел на этом свете три привязанности. Во-первых — Служба, бывшая для него основой и целью всего существования. Во-вторых — Артиллерия — родной его род оружия, над которым он так много и столь плодотворно потрудился. В-третьих — и эта привязанность была главной — Государь. Его благодетель, Император Павел, соединил их руки в памятный ноябрьский день 1796 года, и его «будьте друзьями» стало для Аракчеева законом всей жизни.
И Аракчеев положил свою душу за царственного своего друга. Никогда никакой монарх не имел более жертвенно преданного слуги, чем был этот преданный без лести. Жертва Сусанина была велика. Но жертва Аракчеева куда больше — он отдал за Царя не только жизнь, но самую душу, обрек свое имя на проклятие потомства, принимая на себя всю теневую сторону царствования Александра, отводя на свою голову все проклятия, которые иначе поразили бы Благословенного. Наглядный пример тому — военные поселения, идею которых обычно все приписывают Аракчееву, тогда как он был совершенно противоположных взглядов на эту затею и взялся за нее лишь проводя непреклонную волю монарха Аракчеева упрекают, и не без основания, в жестокости. Но он был не один, и далеко не один. Сам Государь еще в Париже неоднократно говаривал, что «строгость причиною, что наша армия есть самая храбрая и прекрасная». Как можно было после этого отказываться от фухтелей? Граф был груб, и даже чрезвычайно груб, был мелочен и педантичен — но все это как раз считалось в Гатчине атрибутами «истинного службиста». Он обращал внимание главным образом на показную сторону — но ведь по гатчинским воззрениям показная сторона — формализм — являлась именно основой всего военного дела. Перевоспитываться на шестом десятке лет было поздно, да и совершенно бесполезно: все эти гатчинские воззрения разделялись (и притом в гораздо сильнейшей степени) Императором Александром. Значит, не «Гатчину» надо было равнять по Двенадцатому Году, а наоборот, Двенадцатый Год «подогнать под Гатчину» — дух той великой эпохи вложить в гатчинские рамки, втиснуть в гатчинские «обряды неудобоносимые», а что не подойдет — выбросить, как неподходящее и вовсе ненужное.
В результате — могучий и яркий патриотический подъем незабвенной эпохи Двенадцатого Года был угашен Императором Александром, ставшим проявлять какую-то странную неприязнь ко всему национальному русскому. Он как-то особенно не любил воспоминаний об Отечественной войне — самом ярком национальном русском торжестве и самой блестящей странице своего царствования. За все многочисленные свои путешествия он ни разу не посетил полей сражений 1812 года и не выносил, чтобы в его присутствии говорили об этих сражениях 1. Наоборот, подвиги заграничного похода, в котором сам он играл главную роль, были им оценены в полной мере (в списке боевых отличий Русской Армии Бриен и Ла Ротьер значатся, напр., 8 раз, тогда как Бородино, Смоленск и Красный не упомянуты ни разу).
Итак, вязкая тина «мелочей службы» стала с 1815 года засасывать наши бесподобные войска и их командиров. Вальтрапы и ленчики, ремешки и хлястики, лацканы и этишкеты сделались их хлебом насущным на долгие, тяжелые годы. Все начальники занялись фронтовой муштрой. Фельдмаршалы и генералы превращены были в ефрейторов, все свое внимание и все свое время посвящавших выправке, глубокомысленному изучению штиблетных пуговичек, ремешков, а главное — знаменитого, тихого учебного шага «в три темпа»…
Было повелено увольнять «вчистую» по выслуге 25 лет лишь тех солдат, что ни разу не были штрафованы за плохой фронт — штрафованные же должны были тянуть свою лямку бессрочно. Штрафовали за всякий пустяк, иногда за недостаточно развернутый носок. Meра эта повлекла за собой безысходное отчаяние и имела неслыханное в благочестивой Русской Армии последствие — появление самоубийств, неизвестных в суворовские и даже в суровые петровские времена и ставших в тяжелый 15-летний промежуток с 1816 по 1831 г. обычным бытовым явлением. Огромные размеры приняло дезертирство, в офицерской же среде — массовый уход со службы Презренный столь еще недавно фрак канцеляриста и помещичий халат вдруг обрели всю притягательную силу… Военно-учебные заведения стали производить ускоренные выпуски, но покрыть ими все усиливавшийся офицерский некомплект не удавалось. Тогда пришлось прибегнуть к крайним мерам — производству из выслужившихся унтер-офицеров (что понижало качество офицерского корпуса) и просто «прикреплению» офицеров к службе в тех полках, где наблюдалась наибольшая утечка — а именно в поселенных войсках.
«Армия не выиграла от того, что, потеряв офицеров, осталась с одними экзерцицмейстерами, — писал уже в 1816 г. молодой Н-к 26-й пех. д-ии ген. Паскевич. — У нас экзерцицмейстерство принимает в свои руки бездарность, а так как она в большинстве, то из нее станут выходить сильные в государстве, и после того никакая война не в состоянии придать ума в обучении войск… Что сказать нам, генералам дивизии, когда Фельдмаршал (Барклай де Толли — ред.) свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадера? И какую потом глупость нельзя ожидать от армейского майора?»
«В год времени войну забыли, как будто ее никогда и не было, и военные качества заменились экзерцицмейстерской ловкостью».
Это столь сокрушавшее Паскевича «забвение войны» и замена военных качеств плацпарадными особенно ярко сказалось в уставах.
Пехотный устав 1816 года весь занят «танцмейстерской наукой» и ружейными приемами. Об атаке в нем не говорится ни слова!..
Поселяемый солдат переставал быть солдатом, но не становился крестьянином, а осолдаченный землепашец, переставая быть крестьянином, настоящим солдатом все не становился. Эти люди были как бы приговорены к пожизненным арестантским ротам: с 7 лет в кантонистах, с 18 в строю, с 45 «в инвалидах». Они не смели отступить ни на йоту от предопределенного им на всю жизнь казенного шаблона во всех мелочах их быта, их частного обихода. Перенимая пруссачину, мы «перепруссачили». Немецкая идея, пересаженная шпицрутенами в новгородские суглинки и малороссийский чернозем, дала безобразные всходы (и еще более безобразные результаты получатся затем от пересаживания на русскую почву немецкого материализма и немецкого марксизма).
Император Александр и его советники, наверное, очень удивились бы, если бы им сказали, что идея военных поселений, скопированная ими на Западе и прививавшаяся ими с таким насилием над природой русского человека, существует уже в России испокон веков, притом в естественном, самобытном, вполне подходящем для русских условий виде. Для этого им только стоило обратить свои взоры вместо Запада (куда они упорно смотрели) на Юго-Восток. И они увидели бы, что это их «новое слово», это «содружество меча с оралом» было давно — и в идеальной степени — осуществлено Казачеством. К чему было вводить каторжный режим для сотен тысяч русских людей, калечить их души и тела псевдозаграничными хомутами и намордниками — когда те же «военные поселения» были уже давно осуществлены под именем «станиц» тут же у нас в России? Учреждение поселений на Кавказе на казацкий образец и полный их успех показали жизненность этой идеи, коль скоро она сообразуется с русскими национальными особенностями и условиями.
Как это ни покажется невероятным, но вопрос этот не пришел тогда никому в голову — так было сильно слепое и безрассудное преклонение перед иноземщиной, и долго владела умами вечная наша Мекка и Медина — потсдамская кордегардия…
Русская Армия при Николае I. Регулярная армия достигала к началу Восточной войны на бумаге внушительной цифры 27745 оф. и 1123583 н.ч. Император Николай, которому 30 лет докладывали лишь одно приятное, искренне верил в совершенство заведенной им военной системы. «У меня миллион штыков, — говорил он, — прикажу моему министру, и будет два, попрошу мой народ, будет три». Увы, миллион на бумаге дал на деле еле полмиллиона бойцов… Некомплект против штатов вообще достигал 20 процентов, а в «миллионную» цифру входили инвалиды, кантонисты, войска внутренней стражи, пестрая мозаика местных, гарнизонных, караульных команд… В полевых войсках пятую часть составляли разного рода нестроевые. Армию нельзя было мобилизовать, ничтожные кадры резервных частей не могли справиться с обучением призванной рекрутской массы. Ополчение же ни в коем случае не могло считаться боеспособным. Огорчение Государя, всю свою жизнь стремившегося лишь к одной цели — благу России — было безмерным. Он видел, что все огромные труды оказались бесполезными, вся тридцатилетняя работа — неплодотворной, и эти терзания сломили его железную натуру. Крупнейшим организационным мероприятием этого царствования явилось преобразование «Свиты Его Величества по квартирмейстерской части» в Генеральный Штаб. Уже в 1826 г. было запрещено выпускать в Свиту молодых офицеров непосредственно из Корпусов. По окончании же Турецкой войны была назначена под председательством ген. Жомини комиссия по выработке штатов Ген. Штаба и учреждению высшего военно-научного заведения. Труды этой комиссии привели к разработке в 1832 г. штатов Ген. Штаба (17 ген., 80 шт. и 200 обер-оф.) и учреждению Императорской Военной Академии, первым начальником которой стал Жомини.
Швейцарский военный мыслитель пожал плоды многолетней и планомерной работы князя П.М. Волконского. Отцом российского Генерального Штаба был Волконский — Жомини был лишь «швейцарцем-гувернером», причем нельзя сказать, чтоб гувернером особенно удачным. Он мыслил Ген. Штаб герметически замкнутой, наглухо изолированной от Армии корпорацией. Армия, войска — сами по себе, Генеральный Штаб — сам по себе. Колонновожатые Волконского знали и понимали войска — академики Жомини обратились в каких-то военных институток, совершенно незнакомых с военными возможностями и строевой жизнью. С того времени пошел отрыв Ген. Штаба от войск — жесточайший промах российской военной организации, который так никогда и не удалось исправить… Переход из Ген. Штаба в другие ведомства и в строй был невозможен — долгое время считалась неуместной даже преподавательская деятельность в военно-учебных заведениях. Иными словами — Ген. Штаб стал существовать только для Ген. Штаба…
Академия была храмом отвлеченной военной науки, с уходом Жомини став храмом военной схоластики. Когда в 1834 г. Жомини ушел на покой, начальником Академии был назначен ген. Сухозанет 1-й, пробывший на этой должности все царствование Николая I. Плохо разбираясь в вопросах военной науки, он обращал внимание лишь на строевую часть, внешнее благоустройство. Учебной частью стал заведовать ген. Шуберт, н-к Ген. Штаба, бывший в то же время директором военно-топографического депо и сведший все преподавание к одностороннему увлечению математическими дисциплинами при почти что полном пренебрежении стратегией и тактикой. Академия стала выпускать превосходных чертежников, недурных астрономов, лихих наездников, но весьма посредственных квартирмейстеров.
Служба офицера Ген. Штаба была неблагодарной. Производство было лишь на открывающиеся в самой «корпорации» вакансии, а таковые были очень редки. Получить генеральский чин было гораздо труднее, чем в строю, тем более, что офицерам Ген. Штаба полков не давали. Обычным завершением карьеры здесь был чин полковника. Все это имело результатом сокращение числа кандидатов в Ген. Штаб. Источник его пополнения начал быстро иссякать — и в 1851 г. из всей миллионной Русской Армии изъявило желание поступить в Академию всего 7 офицеров.
Это обстоятельство сильно встревожило Государя, оказавшего Академии ряд милостей: офицерам Ген. Штаба дано усиленное содержание, обеспечено движение по службе и предоставлено право возвращаться в строй без всяких ограничений. Ряд старших начальников определился слушателями Академии, и престиж ее сразу возрос: с 1852 по 1856 г., несмотря на войну, ежегодно поступало по 35–40 чел. Важнейшим военным деятелем царствования Императора Николая I был фельдмаршал Паскевич, граф Эриванский, светлейший князь Варшавский.
Паскевич пользовался неограниченным доверием Императора. В продолжение четверти столетия — с Польской кампании до Восточной войны включительно — он являлся полным хозяином российской вооруженной силы.
Человек безусловно одаренный, умный, честолюбивый и в высшей степени властный, Паскевич имел счастье с самой молодости обратить на себя внимание всех крупных военачальников великого века и составить себе блестящую карьеру. Он покрыл себя славой под Смоленском, во главе 26-й дивизии, а после войны получил 1-ю гв. д-ию, где имел подчиненными великих князей — Николая Павловича, к-ра 2-й, и Михаила Павловича, к-ра Петровской бригады. Император Николай всю жизнь звал его своим «отцом-командиром», и мнение «Ивана Федоровича» в его глазах являлось непогрешимым…
При всех своих достоинствах Паскевич обладал очень большими недостатками. Его властолюбие и деспотическая манера обращения с подчиненными делали его очень неприятным начальником, тем более, что приписывая все успехи всегда только себе, он все неудачи взваливал на подчиненных (качество, повторившееся затем в другом крупном военачальнике — Брусилове). Военные дарования Паскевича бесспорны, но чрезмерно переоценены современниками, доходившими в своей лести всесильному фельдмаршалу до самого недовольного угодничанья. Со времен Потемкина ни один военный деятель не был осыпан щедротами монарха в такой степени. Он получил чин ген. фельдмаршала, орден св. Георгия 1-й степени, титул графа Эриванского, затем светлейшего князя Варшавского, богатые вотчины, щедрые денежные подарки (напр. миллион руб. из персидской контрибуции). Как полководец, он отлично зарекомендовал себя в «эриванскую» кампанию с персами и особенно в «эрзерумскую» против турок, имея оба раза бесподобные кавказские войска и лихих кавказских командиров. В Польшу он прибыл уже «на готовое» после Дибича. Венгерский поход проведен им очень посредственно, а в Восточную войну, на Дунае, его полководчество оказалось совершенно несостоятельным. Молодым генералом он отлично отдавал себе отчет в неустройствах нашей военной системы, став же фельдмаршалом, получив всю полноту власти, ничего не сделал для исправления этих неустройств. Паскевич ничего не дал армии, с его именем не связано ни одного положительного организационного мероприятия. Полководческой школы он отнюдь не создал, влияние же его на подчиненных в конечном итоге было отрицательным, благодаря его системе обезличивания.
Выше Паскевича следует поставить другого кавалера св. Георгия Первой степени — графа Забалканского. Он много поработал над созданием Ген. Штаба и занимался по преимуществу организационной и штабной работой (тогда как Паскевич — строевой командир). Дибич провел целиком всего одну кампанию — свой Забалканский поход, — но эта кампания блестяща по синтезу замысла, простоте плана (принесению второстепенного в жертву главному) и решительности выполнения.
Следует отметить победителя Гергея — генерала Ридигера, которого современники считали лучшим боевым генералом всей Армии, и героя Трансильвании ген. Лидерса, обнаружившего яркий полководческий талант. Оба этих замечательных военачальника не приняли, однако, участия на Восточной войне (жертва самолюбию «отца-командира») — и судьба Армии в Крыму была вверена третьестепенным величинам — Меньшикову и Горчакову.
Великий Князь Михаил Павлович — главнокомандующий Гвардией и Гренадерами, был начальник строгий и чрезвычайно требовательный по фронтовой службе, с особенной силой унаследовав «гатчинский дух» отца (Государю приходилось все время его сдерживать). Вместе с тем, отличаясь добрым и чутким сердцем, он входил в нужды каждого из своих подчиненных, постоянно обращавшихся к нему в трудную минуту. Особенную деятельность Великий Князь проявил по совмещаемой им должности главного начальника военно-учебных заведений. Всего в царствование Николая I было открыто 14 кадетских корпусов. Гатчинские традиции продолжали соблюдаться во всей силе. Сам Государь и оба его брата были ярыми приверженцами «фрунта» и прусской муштры.
В 1843 г. армия была перевооружена 6 линейными пистонными ружьями (взамен прежних 7 лн. кремневых обр. 1811 г.), отличных для гладкоствольного ружья баллистических качеств (били на 600 шагов). Кроме того, в пехоте введены нарезные штуцера, правда, в очень ограниченном количестве. Штуцерами этими, бившими на 1200 шагов, были вооружены стрелковые батальоны и отборные стрелки в пехоте, по 6 чел. на роту, составлявшие полковую штуцерную команду в 96 чел. (полная аналогия с командами екатерининских застрельщиков-егерей). В общем, на 40000 гладкоствольных ружей в строю корпуса приходилось около 2000 штуцеров — и эта пропорция (один штуцер на 20 гладкоствольных) сохранилась до конца Восточной войны.
На стрельбу по-прежнему отпускалось всего 6 патронов в год на человека. В иных полках не расстреливали и этих злополучных шести патронов из похвальной экономии пороха. Смысл армии видели не в войне, а в парадах — и на ружье смотрели не как на орудие стрельбы и укола, а прежде всего как на инструмент для отхватывания приемов. Идеалом истых «фрунтовиков» являлось довести часть до такой степени совершенства, чтобы штыки ружей, взятых «на плечо», торчали не колеблясь, а ружья звенели при выполнении приемов. Для достижения этого эффекта (сильно умилявшего начальство) многие командиры не останавливались перед порчей оружия, приказывая ослаблять винты.
Основой обучения войск являлось так называемое «линейное учение», принесшее Русской Армии неисчислимый вред. Целью этого учения было приучить войска к стройным движениям в массе. Этого думали достигнуть путем управления войск «по линиям» (откуда и название всей системы), исключительно одной командой. Линейное учение, приняв внешние формы перпендикулярной тактики, влило, однако, в эти формы душу тактики линейной «фридриховской», к которой внуки кунерсдорфских победителей питали совершенно непреодолимое, странное (объяснявшееся, однако, «Гатчиной») влечение, несмотря на окончательное банкротство этой тактики в 1806 г. под Иеной-Ауэрштедтом.
Боевая подготовка войск на маневрах сводилась к картинному наступлению длинными развернутыми линиями из нескольких батальонов, шедших в ногу, причем все заботы командиров — от взводного до корпусного — сводились к одному, самому главному: соблюдению равнения. Эти шедшие в ногу линии обычно не были прикрыты стрелковыми цепями (рассыпной строй — как мы видели — на смотрах не спрашивался)…
Так создавалась на плацах конца александровской и николаевской эпохи какая-то особенная «мирно-военная» тактика, ничего общего не имевшая с действительными боевыми требованиями. Система эта совершенно убивала в войсках, а особенно в командирах, всякое чувство реальности. Все было построено на фикции, начиная с «показных атак» дивизионного и корпусного учения и кончая «показом» заряжания и «показом выстрела» одиночного обучения. Методы, приведшие прусскую армию к катастрофе 1806 года, насаждались, уже много лет спустя, в Русской Армии с упорством, достойным лучшего применения. И лишь благодаря бесподобным качествам русского офицера и русского солдата мы вместо позора Иены получили скорбную славу Севастополя.
Один за другим сходили со сцены деятели наполеоновских войн. Скромно выходили «вчистую», отслужив свое, офицеры и солдаты — ветераны Бородина и Лейпцига. Их места занимали новые люди — те же русские офицеры и солдаты, но не имевшие боевого опыта и боевой сноровки своих предшественников и вообще не думавших о войне, как о конечной цели, не готовившихся к ней, не считавших войну с кем-либо вообще возможным, после того, как мы разгромили всю Европу во главе с самим Наполеоном.
Настоящий воинский дух, бессмертные российские военные традиции в полном блеске сохранили только кавказские полки. Остальные же армии мало-помалу разучились воевать…
Покорение Кавказа. Длившаяся полстолетия, стоившая громадных жертв и принесшая столько славы русскому оружию Кавказская война может быть разделена на три периода.
Первый период с 1816 по 1830 год может быть назван по имени главного героя Ермоловским. Кратковременное командование Паскевича, целиком занятое защитой Кавказа от покушения внешних врагов — Персии и Турции, — составляет одно целое с Ермоловской эпохой и является как бы ее логическим продолжением.
Второй период — 30-е и 40-е годы — это кровавая и грозная пора Мюридизма. Огненная проповедь Кази Муллы и Шамиля владеет сердцами и шашками Чечни и Дагестана.
Перелом в пользу русского оружия при Воронцове открывает собой третий период Кавказской войны, штурм Гуниба и пленение Шамиля наносит мюридизму окончательный удар — и с 1859 по 1865 г. происходит замирение края.
По заключении Гюлистанского мира с Персией можно было заняться устройством новоприсоединенного Кавказского края. Задача эта, вначале казавшаяся просто трудной, оказалась, однако, поистине исполинской. Кавказ бурлил. Волнения горских племен по-настоящему не прекращались со вступления туда русских войск при Лазареве. Волновались Кахетия, Хевсурия и особенно «осиное гнездо» всего Кавказа — Чечня. Ген. Ртищев, уже лишившийся незаменимого помощника — Котляревского, предпринимал набеги на Чечню, обуздывая хищников, но Император Александр I не одобрял этих слишком решительных мер, требуя проявления к горцам «дружелюбия и снисходительности». Петербург проявлял полное незнакомство с обстановкой, а горцы считали «снисходительный» образ действий за признак слабости русских и все более осмелели.
В 1816 г. расположенные на Кавказе войска были сведены в отдельный Кавказский Корпус. Главнокомандующим же вместо ген. Ртищева был назначен Ермолов. С прибытием героя Эйлау и Бородина в истории Кавказа началась «ермоловская эпоха» — бесспорно самая блестящая ее страница.
Ознакомившись с обстановкой, Ермолов сразу же наметил план действий, которого затем придерживался неуклонно. Учитывая фанатизм горских племен, их необузданное своеволие и враждебное отношение к русским, а также особенности их психологии, новый главнокомандующий решил, что установить мирные отношения при существующих условиях совершенно невозможно. Надо было заставить горцев уважать русское имя, дать им почувствовать мощь России, заставить себя бояться. А этого можно было добиться лишь силой, ибо горцы привыкли считаться только с силой. Ермолов составил последовательный и систематический план наступательных действий. Не спуская горцам ни одного набега, он в то же время положил никогда не делать второго шага, не сделав первого — не начинать решительных действий, не оборудовав предварительно их баз, не создав раньше наступательных плацдармов. Существенную часть плана составляла постройка дорог и просеков, возведение укреплений (топору и заступу Ермолов отводил место наравне с ружьем), и, наконец, широкая колонизация края казаками и образование «прослоек» между враждебными нам племенами путем переселения туда преданных нам племен.
«Кавказ, — говорил Ермолов, — это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо или штурмовать ее, или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого. Так поведем же осаду!»
Ознакомившись с планом Ермолова, Император Александр отдал повеление, в котором как бы резюмировал его сущность: «Покорять горские народы постепенно, но настоятельно; занимать лишь то, что удержать за собою можно, не распространяясь иначе, как став твердою ногою и обеспечив занятое пространство от покушений неприязненных». Осенью 1817 года кавказские войска были усилены прибывшим из Франции оккупационным корпусом графа Воронцова. В состав этого корпуса входили полки, которым суждено было обессмертить себя подвигами в надвигавшейся почти полувековой военной грозе — Апшеронцы и Ширванцы, Тенгинцы и Куринцы, гренадеры-Херсонцы и егеря-Мингрельцы. С прибытием этих сил у Ермолова оказалось в общей сложности около 4 дивизий, и он мог перейти к решительным действиям.
Положение представлялась в следующем виде: Закавказье оставалось спокойным, но на Кавказской линии обстановка складывалась угрожающе. Правому флангу линии угрожали закубанские черкесы, центру — кабардинцы, а против левого фланга за р. Сунжей гнездились чеченцы — самые отчаянные хищники, пользовавшиеся высокой репутацией и авторитетом среди горских племен. Черкесы ослаблялись внутренними раздорами, кабардинцев косила чума — опасность угрожала в первую очередь от чеченцев.
Весною 1818 года Ермолов обратился на Чечню. Рядом коротких ударов он привел в повиновение всю местность между Тереком и Сунжею, построил крепость Грозную и поселил по Сунже враждебные чеченцам племена, следуя принципу «разделять и властвовать». Обезопасив левый фланг со стороны Дагестана, Ермолов пошел в Аварию, на Дженгутай, где совершенно разгромил скопища аварцев. На зимние квартиры войска стали по Тереку.
В 1819 г. построена в Дагестане крепость Внезапная. Аварский хан пытался было предпринять поход с целью изгнать русских из своих владений, но предприятие это закончилось полной неудачей и он вынужден был покориться. В следующем 1820 г. предпринимались экспедиции, расширившие зону нашего влияния. В этом году Черноморское Войско (кубанские казаки) было причислено к Кавказскому Корпусу.
В Дагестане по внешности все обстояло благополучно, но в недрах его тлел огонь — в толщу воинственного его населения стала проникать фанатическая проповедь мюридизма. Движение возглавил мулла Магомет, стяжавший себе громкую известность под именем Кази Муллы.
В 1825 г. обострение отношений с Персией потребовало присутствия Ермолова в Тифлисе. Его отъезд послужил сигналом к общему восстанию Чечни. Восстание это было усмирено ген. Лисаневичем (н-к 22-й пех. д-ии и Кавказской области), но этот генерал — сподвижник Котляревского и один из первых пионеров русского Кавказа — был предательски убит, как до него были убиты Лазарев и Цицианов. На его место был назначен ген. Вельяминов, и все наши усилия снова обратились на левый фланг линии. В конце января 1826 г. был предпринят зимний поход на Гехи, в Гойтинский лес.
Но дни Ермолова на Кавказе уже были сочтены. Против него давно велись интриги в Петербурге. Ермолов был опальным генералом. Этот большой русский человек своим саркастическим умом и независимым суждением нажил много врагов — и врагов сильных и влиятельных. Не выносивший новых «священносоюзных порядков» и немецкого засилья, этот последний продолжатель традиций екатерининских орлов «пришелся не ко двору» в России 20-х годов XIX века… Лица, запарывавшие шпицрутенами сотни людей у себя в военных поселениях, смели упрекать Ермолова в «жестокости с туземным населением». Инсинуировали о его злоупотреблениях (не приводя сколько-нибудь существенных доказательств) и о его «проконсульских замашках». Приводили, напр., его приказ в 1819 г., которым Ермолов самовольно переименовал полки Кавказского Корпуса и который он не отменил, несмотря на категорические приказания Военного Министерства … Пятидесятилетняя Кавказская война — школа, подобная петровской Северной войне и суворовским походам, — была благодеянием для Русской Армии.
Благодаря этой войне ей удалось сохранить свои бессмертные суворовские традиции, возжечь ярким пламенем начавший было угасать светильник.
Маленькая часть большой Русской Армии, заброшенная на далекую дикую окраину, свершила здесь великие дела. Ее не коснулись гатчинские вахтпарадные эспонтоны, ее не осквернили шпицрутены поселений военных, ее бессмертный дух не стремились угасить плацпарадной фикцией «линейного учения».
Горсть русских офицеров и русских солдат, не стесняемая тлетворным рационализмом доморощенной пруссачины, показала здесь, на что способен русский офицер, что может сделать русский солдат. Суворовское «мы Русские — с нами Бог!» огненным лучом пронизывает всю эпопею от Иоры и Аскерани до Веденя и Гуниба. В чащах чеченских лесов и на раскаленных дагестанских утесах, в молниеносных рукопашных схватках с отчаянно храбрым противником и в изнурительных напряжениях прокладки дорог и расчистки просек крепла воля, закалялись характеры, создавались легендарные боевые традиции, вырабатывался глазомер начальников и бесстрашие подчиненных. Из одних рождались Котляревские, из других Архипы Осиповы.
И эту свою русскую боевую сноровку, эти боевые традиции, эту Науку Побеждать кавказские полки передавали из поколения в поколение, показывали ее во всех своих дальнейших встречах со врагом — при Баш-Кадлыкларе и Кюрюк-Дара, в хивинских и текинских походах, на Аладае и при Деве Бойну и после, много лет спустя при Сарыкамыше и Эрзеруме, под Ивангородом и Козеницами, на Бзуре и на Сане…
Вот почему нам должна быть бесконечно дорога каждая капля русской крови, пролитая здесь, между тремя морями, должен быть дорог каждый выпущенный здесь патрон. И должна быть священной память всех вождей, командиров и рядовых бойцов, не давших угаснуть русскому духу.
Вечной благодарностью вспомним мы имена Карягина, Котляревского и Ермолова. Они явились творцами и основоположниками Кавказской Армии. Воздадим должное Паскевичу, прославившему русское оружие под Эриванью и Эрзерумом. Преклонимся перед памятью Слепцова и Пассека, запомним навсегда имена капитана Лико и Архипа Осипова, Гаврилы Сидорова и трех гергебильских героев. И оценим Воронцова и Барятинского, Клюки и Муравьева, Фрейтага Лисаневича и Евдокимова… Чтоб постичь высоты духа, творившего из них героев, приведем здесь один приказ.
«Товарищи, пора собираться в поход. Осмотрите замки, отточите штыки, поучитесь колоть наповал. Наблюдайте всегда и везде тишину, наблюдайте порядок и строй. В дело дружно идти, в деле меньше стрелять — пусть стреляют стрелки, а колонны идут и молчат. По стрельбе отличу — кто сробел, а кто нет — робким стыд, храбрым слава и честь. Без стрельбы грозен строй, пусть стреляют враги. Подойдите в упор, а тогда уже ура. А с ура — на штыки и колите, губите врагов. Что возьмете штыком, то вам Царь на разживу дает. Грозны будете вы, страшны будете вы татарве, нечестивым врагам. Осенитесь крестом, помолитесь Христу — и готовьтесь на славу, на бой!»
Чтоб отдать такой приказ, надо было иметь сердце солдата и душу поэта. По чеканности слога, мужественности и мощи размера, скрытой в этих строках торжествующей (хоть и не всякому доступной) победной музыке во всей русской словесности с ним могут сравниться лишь «Заветы Викинга» Жуковского. Это — последний приказ генерала Пассека, отданный им своим Апшеронцам перед выступлением в Даргинский поход, откуда ему не суждено было вернуться…
Войска имели достойных командиров. Но и командиры имели достойные войска!..
Исследуя боевую работу русских войск в эту тяжелую войну, мы не можем не поразиться разницей между геройским неумением воевать на Дунае и в Крыму — и блестящими победами Кавказской Армии.
Тут — генералы, заколотые в штыковом бою, но своевременно не сумевшие распорядиться… Сбивчивые приказания и путаные контрмарши… Застывший под ядрами строй, смыкающий ряды и подравнивающий носки в ожидании приказа, который будет отдан лишь тогда, когда окажется невыполнимым… Батальный огонь, не причиняющий особенного вреда противнику; колонны, атакующие в ногу, с соблюдением равнения на середину, с потерей половины состава — и без всякого результата… Эти войска учились воевать — и платили за уроки кровавой ценой — хоть и брали за то полную дань восхищения врага. Эти войска отстаивали свои «ложементы» до последней капли крови, но были бессильны вырвать победу из рук врага. Они умели (и как умели!) умирать, но не умели побеждать, не имели «сноровки к победе».
Этой «сноровкой к победе» как раз в избытке наделены кавказские полки. Те же русские офицеры, те же русские солдаты, но воспитанные и закаленные совершенно в другой школе!
Одни воспитаны в «школе Паскевича» на шагистике линейного учения и очковтирательстве военных поселений. У других в недавнем прошлом — Гимры и Ахульго. Свои заветы они получили от Ермолова и Котляревского, как те от Суворова. На Кавказе дерется и побеждает армия Петра Великого — в севастопольских траншеях агонизирует армия Императора Павла…
На Кавказе никому и в голову не пришло бы ослаблять ружейные болты, чтобы ружья «звенели» на приемах. Тут винтовка всегда в порядке и всегда бьет метко. Парады, может быть, не столь картинны, штыки, быть может, кое-где и «колеблются» — зато в бою уходят в грудь врага по самую шейку. Традиции Котляревского, традиции Асландуза — «на пушки, братец, на пушки!» соблюдаются свято, да и немудрено: башкадыкларские карабинеры — родные сыновья асландузских егерей.
Утверждать, что на Кавказе и на Дунае «противники были разные», не приходится: при Ольтенице были такие же турки, что и при Баш-Кадлыкларе, — разные лишь русские командиры и разно обучены их войска. Равным образом следует опровергнуть ходячее мнение, что основная причина наших неудач заключается, якобы, в «лучшем вооружении» союзных войск. Французская пехота вся проделала Крымскую кампанию с кремневым ружьем образца 1777 г., утвержденным еще Людовиком XVI. Нарезное оружие имели только зуавы (3 полка) и пешие егеря (5 батальонов) — пропорция примерно та же, что и у нас (1 б-н на корпус и кроме того полурота штуцерных на полк). Англичане были все вооружены нарезными «рифлями», но англичан-то как раз и били.
Наша армия в Крыму была побеждена «французской Кавказской Армией». Все дравшиеся в Крыму французские полки прошли суровую боевую школу африканских походов, во всех отношениях сходную с кавказской. У их начальников был боевой глазомер — у наших был лишь плацпарадный — для войск Боске, Канробера и Мак-Магона война была привычным делом — совершенно как для войск Пассека, Бебутова и Врангеля. Четыре года спустя — в 1859 году в Италии — французские командиры и войска пожнут новые лавры, разгромив закосневшую в рутине Австрию, и победитель Малахова Кургана станет герцогом Маджентским, не подозревая, какой конец готовит судьба его боевой карьере…
Французская армия не имела чего-либо подобного нашей Военной Академии — и наши старшие начальники были, конечно, образованнее французских (не говоря уж о традиционных военных невеждах — англичанах). Однако приобретенные им в школе Жомини познания имели исключительно отвлеченный, канцелярский характер — и наши военные столоначальники, блиставшие в канцеляриях и на полигонах, оказались беспомощными применить свои теоретические познания на практике в чуждой им органически боевой обстановке — на войне, к которой они не готовились и о которой они серьезно никогда не помышляли. Уступая им в академизме, в отвлеченном знании, французские командиры превосходили их в искусстве, в умении — и это обстоятельство оказалось решающим.
Обращает на себя внимание то, что к активному участию на Восточной войне не были привлечены такие крупные деятели, как победитель Гергея ген. Ридигер, которого современники считали единодушно лучшим боевым генералом царствования Николая I, и ген. Лидер, столь блестяще зарекомендовавший себя в Трансильвании. Оба они обречены на бездействие, тогда как действующие войска были вверены Меньшикову и Горчакову. Совершенно так же, отправляясь на войну 1877 года, не подумают о Тотлебене и Леере, а Скобелеву не дадут сперва и роты. Показателем высокой доблести русских войск в эту войну служит отсутствие трофеев у неприятеля. Альма, Инкерман, Черная — жестокие поражения, но врагу здесь не отдано ни одного знамени, ни одной пушки. За всю кампанию в полевых боях нами потеряно лишь 6 орудий — в неудачном конном деле у Евпатории, захвачено же одно знамя и 11 орудий (при Балаклаве). В плен русские не сдаются — количество пленных составляет не свыше 4 процентов потерь за всю кампанию, и все это — раненые, оставшиеся на поле сражения.
Злоупотребления в интендантской части превзошли все наблюдавшиеся до сих пор. Разгул глубокого тыла, где шампанское лилось рекой, был умопомрачителен. В этом отношении, как в очень многих других, Восточная война явилась как бы прототипом войн, веденных Россией впоследствии.
В общем же, Русская Армия, воевавшая у себя дома, потерпела поражение от неприятельского десанта, подвезенного за три тысячи верст! Жестокая расплата за сорок лет застоя. На язвы, раскрывшиеся решительно во всех отраслях нашей военной системы, и обратилось все внимание начинавшегося царствования…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий